О фиджийских каннибалах.

Я уже касался мимоходом аборигенной культуры архипелага Фиджи, и при этом обращал внимание на очень приниженное положение женщин у фиджийцев. Тамошних мужчин можно было бы сравнить с петухами в курятнике: они хоть и "топтали" кур, однако им часто рубили головы. Преподобный Хант не сильно преувеличивал, когда сделал такую запись в своём журнале от 29 октября 1840 г.: «Почти каждый вождь в Фиджи чувствует себя обязанным быть убийцей, а затем какой-то другой чувствует себя так же обязанным убить его».

Marshall Sahlins в статье "Raw Women, Cooked Men, and Other ''Great Things" of the Fiji Islands" говорит о теократическом правлении на Фиджи. «Вождь — наш бог», - говорили фиджийцы в XIX веке. На Фиджи существовало царебожничество в самом откровенном виде. Называя богов деревенских храмов, вождь Тамавуа говорил христианским миссионерам из Европы: «Всё это мои имена». 

Такое совершенно безумное превозношение вождей естественным образом приводило к безумствам в их поведении. Богам всё можно, всё позволено, в том числе и людоедство. "Действительно, одним из самых почтительных приветствий, которые мог выразить простой человек правящему вождю в политическом центре юго-восточного Вити-Леву, было: «Съешьте меня!» И если пир, принесённый вождю подданным народом, считался недостаточным, то вежливым тоном предлагалось включить себя в трапезу — «мужчины — это пир» ("the men are the feast")", - пишет Маршалл Салинс.

Как я уже не раз говорил, матриархат выгоден мужчинам: при матриархате нет такого кошмарного раболепия перед вождями и царями.

"По (полинезийскому) принципу, согласно которому жертвоприношение должно быть по своей природе божественным, избранными жертвами жертвоприношения были вожди врагов и известные воины". То есть, сами же мужчины в первую очередь страдали от патриархата. 

"Хотя жертвы каннибалов (бакола) обычно добывались в битвах, то есть извне вождества, они могли также происходить от тех, кто фактически отстранился от власти, например, от мятежных подданных или от ранее покорённых народов {кали). Бакола из последних категорий использовались, в частности, для ритуалов, требующих человеческих жертвоприношений: строительства храмов, домов вождей и священных каноэ; церемониальных визитов союзных вождей; обрядов возведения на престол и первого плода" (М. Салинс).

О причинах царебожничества.

П. В. Лукин в своей монографии "Народные представления о государственной власти в России" XVII века показывает, насколько глубоко русский мужик был пропитан идеологией царизма. "В основе этого представления лежала идея о принадлежности "всех чинов людей" государю. Порой даже может показаться, что эта принадлежность была абсолютной, что человек в каком-то смысле мог приравниваться в представлении некоторых русских людей XVII в. к неодушевлённым предметам. Вот как это выглядит в показаниях свидетеля по "государеву делу" курского тюремного сидельца сына боярского Серого Сергеева (1626/27): « . . . в прошлом де во 135 г. у Антошка Плотникова на беседе я был и, напився де пьян, тюремный сторож Сенька учал меня лаять и я де ему молыл: "мужик де, про что меня лаешь, бороду де тебе за то выдеру"! И он де, Сенька, молыл: "не дери де моей бороды, мужик де я государев и борода де у меня государева."»

Было бы не удивительно, если бы царебожничество исходило от женщин. Они существа тёмные, забитые, с куриными мозгами в голове [1]. "Слабый пол", - ну что с них возьмёшь? 

Но зачем же мужики добровольно лишают себя субъектности, превращают себя в объекты царского произволения? Как объяснить это добровольное рабство?

Амореи.

Ниссим Амзаллах в своей монографии "Яхве и происхождение Древнего Израиля. Выводы из археологических данных" (Университет имени Бен-Гуриона в Негеве, Израиль) рассказывает следующую историю.

Сначала Южный Левант пережил волну урбанизации (урбанизм раннего бронзового века ок. 3600–2000 гг. до н. э.). 

Затем, с девятнадцатого века до н.э., начинается строительство нового типа "крепкостенных" святилищ, либо внутри самих городов, как в Угарите, либо рядом с городами, как в Хацоре [1]. После этого урбанизация в Леванте прекращается и постепенно сходит на нет. Какое же может быть развитие, если у тебя в боку поселилась раковая опухоль?

Что касается новых святилищ, то они имели толстые каменные стены, поддерживающие возвышенную башню. Если они также использовались как сторожевые башни, как это обычно предполагается, эти святилища совмещали религиозные и военные функции, что определяет их как храмы-мигдали (крепости).

Строительство храмов типа мигдаль не ограничивалось Южным Левантом в начале второго тысячелетия до н. э. Подобная реальность была засвидетельствована в Северном Леванте (например, Алалах, Угарит). Прототипы этого сооружения были обнаружены в Мари и Эбле, что позволяет предположить, что Северная Сирия была родиной этого архитектурного новшества. Это наблюдение указывает на северосирийское влияние  в Южном Леванте. Похожая тенденция, наблюдаемая в Анатолии, показывает обширное северосирийское влияние на Ближний Восток в начале второго тысячелетия до н. э., создающее койне посредством распространения новых культурных и общественных ценностей. Эта новая элита, распространившаяся по всему Древнему Ближнему Востоку, называется «амореи».

Идея массовой миграции амореев в Южный Левант отстаивалась в прошлом. Однако сценарий уничтожения предыдущей цивилизации ордами амореев был позже поставлен под сомнение доказательствами культурной преемственности во многих местах. Амореи не уничтожили ни местную культуру, ни коренной народ. Скорее, кажется, что небольшие группы амореев поселились в Южном Леванте в среднем бронзовом веке. Некоторые из них стали политической и религиозной элитой, правящей коренным населением. Именно эти лидеры строили повсюду храмы-крепости.

Античные царебожники.

"В Египте Александр Македонский провозгласил себя сыном Амона-Ра и, таким образом, заявил о своей божественной сущности; египетские жрецы стали почитать его и как сына бога, и как бога" (Википедия).

Персы также почитали Александра как бога. Прямым следствием того чрезмерного, по греческим представлениям, почёта, которым персы окружали своего владыку, явилась так называемая «проскинеза», т. е. обычай падать ниц при встрече с ним. Это-то и было то, в чём Александр пожелал быть преемником побеждённого монарха и чем он возбудил наибольшее возмущение у своих македонских подданных: проскинеза считалась символом обожествления.

"Непосредственные преемники Александра слишком живо помнили своё собственное возмущение притязательностью своего царя, чтобы последовать его примеру. Однако уже через пару поколений диадохи, наследники власти Александра в Египте (Птолемеи) и в Сирии (Селевкиды), выступали в роли «царей-спасителей» (theoi Soteres). За «богами (Фил)адельфами» последовала при третьем Птолемее чета «богов-Эвергетов», за ней «богов-Филопаторов» и т. д.

Когда Деметрий Градоосаждатель «освободил» Афины от македонской аристократической партии, ликованию демократов не было конца. Ему с его отцом Антигоном был определён божеский культ под именами «богов-спасителей», их позолоченные статуи были поставлены на городской площади рядом со статуями обоих тираноубийц, в их честь были названы две новые филы, Антигонида и Деметриада, и празднества сменялись одно другим. На одном из них была исполнена «итифаллическая» песнь, сохранённая нам в значительной части Афинеем; в ней встречались, между прочим, следующие стихи:
 
Будь счастлив, Посейдона с Афродитой сын,
Доблестный Деметрий!
Ведь все другие боги далеко от нас,
Иль они без слуха,
Иль их нет, или дела нету им до нас;
А тебя мы видим:
Не древо ты, не камень — настоящий бог;
Молимся тебе мы.