У критиков Марии Гимбутас "получилися обосратушки".

Angela Saini в своей монографии "The Patriarchs: The Origins of Inequality" пишет о том, как Мария Гимбутас на протяжении десятилетий изучала неолитические культуры долины Дуная в Юго-Восточной Европе, существовавшие примерно с 6000 года до н. э. 

Marija Gimbutas (right) discussing figurines (on table) at the Sitagroi dig house, Greece, 1968.

Сопоставив свои археологические находки с данными европейских мифов и языков, Гимбутас выявила культурную модель, в центре которой находились женщины и поклонение женским божествам. Затем, около 3500 г. до н. э., произошёл культурный переворот, связанный с арийскими миграциями. Если для «Старой Европы» были характерны мирный уклад и создание изящной керамики, то пришельцы, как писала Гимбутас, сформировали разрушительную «правящую касту воинов». Матрилинейная система наследования и почитание женской линии в семье были вытеснены патрилинейными структурами, а женщины оказались на подчинённых ролях.

Потом она говорит о том, как многие академические учёные обозвали открытия Марии Гимбутас "матриархальным мифом" и "в штыки" восприняли её курганную гипотезу. Но в 2015 году масштабные палеогенетические исследования (включая анализ ДНК ямной культуры) подтвердили правоту Гимбутас. В 2017 году исследователи из Стэнфордского и Уппсальского университетов опубликовали работу, посвящённую анализу ДНК доисторических жителей Европы. Они установили, что миграционные процессы — в частности, перемещение людей из степных регионов в Европу в эпоху позднего неолита и раннего бронзового века — имели необычный характер. «Мы наблюдаем значительный перекос в сторону мужчин», — пишут авторы. По их оценкам, на каждую женщину, участвовавшую в этом переселении, приходилось от пяти до четырнадцати мужчин. Иными словами, большинство людей, совершивших этот путь, были юношами и мужчинами. Кристиансен считает, что это способствовало жестокой практике захвата женщин эпохи неолита при освоении новых территорий — зачастую с применением насилия.

В своей книге 2018 года «Кто мы такие и как мы здесь оказались» (Who We Are and How We Got Here) генетик из Гарвардского университета Дэвид Райх — крупная фигура в области изучения древней ДНК — написал, что мигранты из евразийских степей обладали «ярко выраженной мужской культурой, воспевавшей насилие», — почти в точности так, как об этом писала Гимбутас. 

Дэвиду Райху вторит Колин Ренфрю: «Это было не слияние [двух культур], а вытеснение». Более того, добавляет он, вполне возможно, что Гимбутас была права, утверждая, что общество «Старой Европы» до этого «вытеснения» было в большей степени ориентировано на женское начало, а его представители поклонялись богиням. «Очень трудно судить о том, что думали люди той эпохи, но несомненно одно: в культурах Юго-Восточной Европы времён "Старой Европы" — до 3500 года до н. э. — существовал богатый пантеон богов и богинь, причём преобладали именно богини, — поясняет он. — Именно на это указывала Мария Гимбутас, подчёркивая патриархальный характер — в её понимании — того нового общества, которое пришло на смену прежнему».

Археолог из Стэнфордского университета Иэн Ходдер, руководивший раскопками в Чатал-Хююке (Анатолия), признаёт, что тысячи лет назад действительно происходило перемещение людей из евразийских степей — именно об этом всегда говорила Мария Гимбутас. «Доказательства того, что она была права, по сути, неопровержимы».

Журавли Чатал-Хююка.

Чатал-Хююк (Çatalhöyük) расположен посреди плоских равнин Южной Анатолии. Сегодня эта земля выглядит засушливой, но когда-то здесь простирались водно-болотные угодья, изобиловавшие рыбой и птицами. 

Настенная роспись из Чатал-Хююка, изображающая пару танцующих серых журавлей.

Изучая древние общества, я постоянно замечаю изобилие воды там, где ныне простираются полупустыни и пустыни. Уже доказано, что в эпоху неолита на территории современной Сахары протекали реки, в которых водилась рыба. Аравийский полуостров был гораздо более влажный, чем в наши дни. Маргианская цивилизация процветала, когда по склонам Копетдага стекали многочисленные ручьи и речки. И даже ещё в сравнительно недалёкие времена исхода евреев из Египта, "земля обетованная", то есть Палестина, "сочилась молоком и мёдом" (Исх. 3:8). Ныне же это выжженная солнцем пустыня. Засухи в регионе становятся всё чаще и продолжительнее, осадков выпадает меньше, из-за чего мелеет Мёртвое море примерно на 1,2 метра в год.

Если взглянуть на историю человечества, так сказать, "с высоты птичьего полёта", "глазами марсианина", то нельзя не заметить постепенную убыль пресной воды. Вода — это жизнь; без воды биосфера Земли "усыхает" как шагреневая кожа.

Вода — стихия "женская"; водной символикой были "пропитаны" древние матриархальные культы.

Кажется, чистая пресная вода исчезает по мере "отмирания" и забвения этих культов. Ныне от матриархата остались лишь "рожки да ножки", реликтовые общества на задворках патриархальной техногенной цивилизации...  

Интересно, можно ли связать сокращение источников пресной воды с развитием цивилизации? И можно ли заметить, опять же "глядя из космоса", что это развитие похоже на глобальный пожар, охвативший планету?

Сказочный матриархат.

Кэтрин Хартли говорит, что "в мире сказок действуют свои обычаи и законы, совершенно не похожие на те, к которым мы привыкли. Как это объяснить? В основе этих историй лежит жизнь простого народа; они передавались из поколения в поколение — от рассказчика к рассказчику — задолго до того, как их начали записывать в книги. Именно народный характер этих сюжетов имеет огромное значение: они служат летописью обычаев и привычек, давно забытых, но когда-то бывших неотъемлемой частью повседневной жизни людей. В них прошлое продолжает жить, а потому они заслуживают самого тщательного и терпеливого изучения. Нигде больше мы не найдём столь ясной и яркой картины «детства» цивилизации — эпохи, когда именно женщины выступали хранительницами имущества и передавали его по наследству.

Один из самых распространённых сюжетов (встречающийся повсеместно, хотя детали в разных версиях могут варьироваться) повествует о том, как герой — зачастую самого скромного происхождения — добивается руки принцессы. Чтобы жениться на ней, он совершает доблестный подвиг или выполняет задания, предложенные родителями невесты, — и в итоге, благодаря браку с королевской дочерью, получает в наследство целое царство. Ганс, отправившийся на поиски счастья; «дурачок» из сказки о золотом гусе; сын мельника, который благодаря хитрости своего кота обрёл невесту; Аладдин с его волшебной лампой — всё это хорошо известные примеры подобных историй.

Эта «сказочная теория» брака, по сути, отражает матрилинейную систему (или форму брака *beenah*): такой союз, какой заключил Иаков и который до сих пор встречается у народов, придерживающихся матрилинейного родства. Наследование здесь осуществляется по женской линии; женихи добиваются своего положения, совершая доблестный поступок или выполняя работу для семьи невесты. Иногда задание даёт мать, чаще — отец, а порой и сама девушка ставит условия для вступления в брак.

Важно подчеркнуть, что корни этих народных сказок уходят в глубокую древность: они возвращают нас к социальным институтам эпохи матриархата. Поэтому нет ничего удивительного в том, что герои завоёвывают царства и богатства благодаря любви, а наследство передаётся по женской линии — через дочерей. В действительности именно так всё и происходило. Это было время, предшествовавшее установлению патриархальной власти, когда господствовало материнское право, а наследование осуществлялось исключительно по женской линии. Лишь наши современные представления и патриархальные обычаи заставляют подобные сюжеты казаться чем-то странным".

***************

В целом я согласен с трактовкой Кэтрин Хартли, однако здесь не всё столь однозначно. Дело в том, что на самом деле никто не знает, насколько глубоко в древность уходят корни народных сказок. Может быть они отражают некую альтернативную реальность, но хронологически не выходят за пределы эпохи патриархата. Может быть они являются своего рода утопиями — изображениями идеального, совершенного общественного строя. Может быть они подобны сновидениям, в которых получается всё то, что в обычной жизни никак не получается. Кто знает? Но если даже сказки отражают «Эпоху сновидений» (в терминах австралийских аборигенов), чрезвычайно важно уже и то, что "время сновидений", фактически рай на земле, изображается в сказках с признаками матриархата.  

И снова про несчастного "царя-жреца".

Кэтрин Хартли рассказывает о празднике Сакеи (Sakäēs), который проводился в Вавилоне в честь великой богини Милитты. Праздник длился пять дней в июле. Возглавляла его жрица богини, олицетворявшая само божество. Она восседала на возвышении, которое на время праздника становилось святилищем богини, а перед ней располагался алтарь с маслом и благовониями. К ней приходил «возлюбленный богини» — в образе раба, — который воздавал ей почести и поклонялся. От неё он получал символы царской власти, и она возводила его на трон рядом с собой. В качестве признанного возлюбленного и распорядителя празднества он оставался при ней пять дней — в течение этого времени действовал закон богини. По истечении пяти дней «возлюбленного богини» приносили в жертву на погребальном костре.

"Я не могу оставить эту тему, не подчеркнув значимость подобных эротико-религиозных празднеств, которые некогда были повсеместным явлением. Они служат убедительнейшим доказательством того, что в глубокой древности женщины занимали привилегированное положение в отношениях между полами. На мой взгляд, здесь невозможно избежать матриархальной интерпретации", - комментирует Кэтрин Хартли.

Здесь я не согласен с Кэтрин Хартли. Дело в том, что праздник сей проводился уже в эпоху кондового патриархата, поэтому никаким матриархатом здесь и близко не пахнет. Впрочем, о матриархате можно говорить как о праздничной, карнавальной "отдушине". Целый год царь "верёвки вил" из податного населения, а в конце года позволял замученным людям пожить пять дней в своё удовольствие, как в "старые добрые времена".

Фестиваль Sacaea (также записывается как Sakaia, Sakāēs или Сакея) — это древний вавилонский и персидский праздник, главной особенностью которого был ритуал «социальной инверсии» (переворачивания общественных ролей). По своему духу и традициям он во многом напоминал римские Сатурналии.  На время фестиваля, который длился обычно пять дней, рабы и господа по закону менялись местами. Слуги управляли домами и отдавали приказы, а хозяева им подчинялись. Из числа осуждённых преступников или рабов выбирался лжецарь (называемый Zoganes). Его одевали в царские одежды, сажали на трон, позволяли пользоваться всеми привилегиями правителя и даже давали доступ к царским наложницам. Однако по окончании праздника этот шутовской статус аннулировался, «царя» разоблачали, пороли и казнили.

Отголоски наследования по материнской линии в Европе.

Кэтрин Хартли говорит, что "в Британии некогда существовал порядок наследования по материнской линии. У пиктов в Шотландии царская власть передавалась через женщин [Giraud-Teulon, Les origines du mariage et de la famille, pp. 41–42]. Беда Достопочтенный сообщает, что вплоть до его времени — начала VIII века — всякий раз, когда возникали сомнения относительно престолонаследия, пикты избирали короля, ориентируясь на женскую, а не на мужскую линию родства [Bede, II. 1–7]. Существует древнее предание, согласно которому ирландцы отдали пиктам триста жён при условии, что право на корону всегда будет переходить через женщин —

«Были даны ими клятвы —

Клялись звёздами, клялись землёй, —

Что право на верховную власть

Всегда будет исходить от знатности матери» [McLennan, Studies, p. 46].

Подобные следы обнаруживаются и в Англии: датчанин Кнуд, став признанным королём Англии, женился на Эмме — вдове своего предшественника Этельреда. Этельбальд, король Кента, после смерти своего отца Этельберта женился на своей мачехе; а в IX веке Этельбальд, король Уэссекса, взял в жёны Юдифь — вдову своего отца. Подобные браки можно объяснить лишь в том случае, если допустить, что королева обладала правом передавать королевство своему супругу, — а это возможно только там, где существовал (или ранее существовал) порядок наследования по материнской линии. 

Английская королева Елизавета I и Фрэнсис Дрейк

В своё время браки с вдовами королей были весьма распространены. Хрестоматийный пример — дядя Гамлета: убив брата, он женился на его вдове и стал королём. Тот факт, что народ принял его, несмотря на совершённое им преступление, объясняется древним датским обычаем, согласно которому брак с вдовой короля давал право на обладание королевством. Положение Гамлета как мстителя и его странная нерешительность, по сути, указывают на конфликт между старым и новым порядками наследования [See Frazer, Golden Bough, Part I. The Magic Art, Vol. II, 282–283]". 

Пережитки матриархата у евреев.

"История того, как Иаков служил ради своих жён, служит наглядным подтверждением существования обычая «бина» (матрилокального брака). Чтобы получить право стать мужем, Иаков был вынужден семь лет прослужить Лавану, прежде чем ему позволили жениться на Лии, а затем ещё семь лет — ради Рахили; кроме того, от него потребовали ещё шесть лет службы, прежде чем он смог получить свой скот [Gen. xxx, 18–30; xxxi, 14, 41]. Впоследствии, когда Иаков захотел уйти вместе со своими жёнами и детьми, Лаван возразил: «Дочери — мои дочери, дети — мои дети» [Gen. xxxi, 43]. Согласно патриархальному обычаю, дочери после замужества должны были отделиться от своего отца и перейти в род мужа. Подобное заявление со стороны отца свидетельствует о подчинённом положении мужа в семье жены: род супруги сохранял контроль над ней самой, над рождёнными в браке детьми и даже над личным имуществом мужчины — что было характерно для поздних форм матриархата. Даже в тех случаях, когда брак не носит матрилокального характера и жена переходит в дом мужа, её родне полагается компенсация. Так, когда Авраам искал жену для Исаака, посланник привёз дары, чтобы побудить невесту покинуть родной дом; при этом подарки предназначались не отцу невесты, а её матери и брату [Gen. xxiv, 5, 53]", - сообщает Кэтрин Хартли в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy", после чего она задаётся вопросом: "как же объяснить подобные обычаи"? 

Очевидно, их можно объяснить лишь как "пережитки" более древнего общества, в котором существовали матрилокальные браки. В этом отношении древнееврейские обычаи, зафиксированные в Библии, удивительно похожи на обычаи до-исламского населения Аравии. В обществах, находящихся на переходном этапе — где материнское право (матриархат) соперничает с отцовским правом (патриархатом), — можно встретить как матрилокальный брак («бина»), так и брак, основанный на выкупе.

"Предписание, содержащееся в Книге Бытия (2:24) — «Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей», — несомненно, отсылает к ранней форме брака, основанной на материнском праве, при которой муж покидал свой род и переходил жить к жене, в её общину. Мы видим, как Самсон навещает свою жену-филистимлянку, которая осталась жить со своим народом [Judges xv, 1]. По-видимому, обязанность кровной мести также лежала на родственниках по материнской линии (Судьи 8:19). У евреев отец не наследовал имущество сына, а дед — внука; это указывает на времена, когда дети не принадлежали к роду отца [Numb., xxxii, 8–11. See Letourneau, Evolution of Marriage, p. 326.]", - продолжает Кэтрин Хартли.

Ложная интерпретация захоронения?

В продолжение предыдущей статьи "Женщины как организаторы и руководители домохозяйства".

Вчера я пришёл в выводу о том, что в неолитических земледельческих обществах всё держалось на женщинах. Они являлись организаторами и руководителями хозяйственной деятельности. Заготовка продуктов впрок, дубление шкур, прядение, ткачество, окрашивание тканей — всё это было делом женских рук. Именно они выполняли основную часть тяжёлых полевых работ; они были самыми усердными работниками и наиболее полезными членами общины. Это давало им существенное преимущество: "мужчина дважды подумает, прежде чем ставить под угрозу источник своего пропитания".

А сегодня я наткнулся на статью ‘It’s really a horror.’ Bones from across Europe suggest Stone Age ritual killings. 

"В 1984 году во французской долине Роны судебный антрополог Эрик Крюбези обнаружил скелеты трёх женщин в сооружении эпохи каменного века, напоминающем по своей конструкции зернохранилище. 

На этом месте, известном как Сен-Поль-Труа-Шато (возраст находки — 5600 лет), одна из женщин лежала на боку, слегка подогнув колени. Две другие находились в неестественных позах под каменным навесом; поверх их тел были навалены обломки жерновов. 25-летний исследователь, только что окончивший медицинский факультет, не мог понять, как объяснить столь странное расположение костей. «Мне казалось, что это уникальный случай», — вспоминает Крюбези.

Женщины как организаторы и руководители домохозяйства.

Описание первобытного разделения труда между полами дал представитель австралийского племени курнаи в беседе с Физоном и Хауиттом; его слова цитируют довольно часто: «Мужчина охотится, бьёт рыбу, воюет и бездельничает — всё остальное делают женщины». Это можно считать вполне точным отражением того, как распределялись трудовые обязанности между полами у первобытных народов. 

В Африке мы до сих пор сталкиваемся примерно с таким же разделением труда. «Вся основная работа ложится на плечи женщин — это повсеместное явление: они возделывают поля, сеют зерно и собирают урожай. На них же лежит весь труд по строительству жилищ, помолу зерна, варке пива, приготовлению пищи, стирке — словом, они заботятся практически обо всех материальных нуждах общины. Мужчины же пасут скот, охотятся, ходят на войну, а также проводят немало времени на советах, обсуждая текущие дела» [Macdonald, “East Central African Customs,” Journal Anthropological Institute, Feb. 1890, p. 342.].

Кэтрин Хартли подчёркивает, что при таком устройстве общества преимущество было на стороне женщины, а не мужчины.

Опираясь на домашний очаг — или укрытие, ставшее зачатком осёдлого образа жизни, — и движимые острым чувством необходимости, женщины взяли на себя роль организаторов и руководителей хозяйственной деятельности. Очень медленно, шаг за шагом, они совершали важнейшие открытия: семена, попавшие в землю, прорастали, положив начало земледелию. Растительный мир щедро вознаграждал женщин за их труд, и они начали делать запасы пищи. Одно изобретение следовало за другим, расширяя возможности женщин. Появились прирученные животные — возможно, принесённые охотниками из лесов. Со временем было открыто использование огня (неизвестно как, но именно женщины стали хранительницами этого источника жизни). На смену гротам и пещерам пришли шатры, хижины и дома — зачастую построенные самими женщинами. 

О браках переходного периода.

"В эпоху доисламской Аравии (джахилии) женщины имели право прогнать мужа; процедура выглядела так: «Если они жили в шатре, то поворачивали его другой стороной — например, если вход был обращён на восток, его разворачивали на запад. Увидев это, мужчина понимал, что его прогнали, и внутрь уже не входил». Шатёр принадлежал женщине: муж допускался туда лишь по её доброй воле", - сообщает Кэтрин Хартли в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy".

Кэтрин Хартли говорит, что переход от матриархата к патриархату произошёл не сразу; существует множество примеров переходного периода, когда старые обычаи вступают в противоречие с новыми. У многих народов обе формы брака — матрилинейная (связанная с материнским родом) и патриархальный брак-покупка — сосуществуют одновременно. 

На Суматре существует форма брака, называемая «амбел-анак» (ambel-anak) — это матрилинейная форма; однако есть и другая, известная как «джудур» (djudur), при которой мужчина фактически покупает жену, делая её своей полной собственностью. Существует сложная система выплат, от которой зависит право мужа забрать жену в свой дом. Если выплачена вся сумма, женщина фактически становится рабыней мужчины. Если же — что случается довольно часто — муж не может внести основной платёж или испытывает с этим трудности, он становится должником семьи своей жены и, по сути, превращается в раба: весь его труд принадлежит семье супруги, при этом долг не уменьшается и должен быть выплачен полностью, прежде чем мужчина сможет вернуть себе свободу [Marsden, History of Sumatra, pp. 225–227].

В Африке, где распространена матрилокальная форма брака (так называемый брак «бина» — beena), при которой муж работает на семью жены и проживает в ней, семьи зачастую готовы — при условии получения соответствующего вознаграждения — позволить мужчине увести женщину с собой или забрать свою жену (состоящую в браке «бина») в собственный дом. У народов ваяо и манганья, населяющих возвышенности Шире к югу от озера Ньяса, мужчина после женитьбы покидает свою деревню и переезжает в деревню жены; однако он может выбрать альтернативный вариант — выплатить брачный выкуп, что дает ему право увезти жену в свой дом [Macdonald, Africana, Vol I, p. 136]. Аналогичным образом, у народа баньяи, живущего вдоль реки Замбези, дети от брака принадлежат семье жены, если муж не внёс никакой платы; если же он передаёт родителям жены определённое количество скота, дети переходят к нему [Livingstone, Travels, p. 622]. Подобные примеры встречаются и в других регионах. На островах Ватубела, расположенных между Новой Гвинеей и островом Сулавеси (Целебес), мужчина может либо заплатить за невесту до свадьбы, либо, не внося платы, жить с ней в доме её родителей, работая на них. В первом случае дети принадлежат отцу, во втором — семье матери, однако впоследствии отец может выкупить их [Riedel, p. 205; cited by McLennan, Patriarchal Theory, p. 326]. Кэмпбелл отмечает, что у племени лимбу (где невесту, как правило, покупают, и она живёт в доме мужа) в тех случаях, когда бедность вынуждает жениха отрабатывать за невесту, он фактически становится рабом её отца — «пока своим трудом не выкупит свою невесту» [Journal Asiatic Society of Bengal, Vol. IX, p. 603]. 

Матриархат как прогрессивное явление в истории.

Чрезвычайно интересно и познавательно Кэтрин Хартли пишет про Австралию. 

"Племена здесь разделены на экзогамные группы, каждая из которых владеет определённой территорией и носит соответствующее ей название. Члены каждой группы кочуют по своей земле, охотясь на дичь и собирая коренья; иногда они передвигаются отдельными семьями, реже — более крупными отрядами, поскольку здесь прослеживается склонность к территориальной обособленности. Примечательной особенностью социальной организации, присущей более развитым племенам, является то, что помимо деления на кланы, члены общества подразделяются на мужские и женские категории. Все представители одного клана считают себя сородичами — братьями и сёстрами; у них общий тотем, и они обязаны защищать друг друга. Тотемическая связь здесь оказывается сильнее кровного родства, а «половые» тотемы (связанные с принадлежностью к мужскому или женскому полу) почитаются даже больше, чем тотемы самих кланов.

Попытки объяснить австралийскую систему породили немало путаницы. Долгое время считалось, что тесные тотемические связи служат доказательством существования группового брака, при котором мужчина одного клана якобы обладал половыми правами на всех женщин другого клана. Однако более глубокое изучение обычаев показало ошибочность такого мнения, возникшего из-за неверного понимания терминов родства, принятых в этих племенах. Нигде брачные отношения не регулируются столь строгими законами: за половую связь с представителем запрещённого клана полагается смертная казнь. И можно с уверенностью утверждать, что никаких свидетельств «общности жён» не существует.

В этих обществах крайне жёстко соблюдается система табу, причём, как и следовало ожидать, именно женщины наиболее активно следят за поддержанием этих половых разграничений. Если мужчина — пусть даже по ошибке — убьёт животное, являющееся «женским тотемом», женщины приходят в такую ​​ярость, словно он погубил их собственного ребёнка, и набрасываются на него со своими длинными палками.

В Австралии о каком-либо «материнском праве» говорить практически не приходится, а положение женщин остаётся крайне низким. Ни в одном из племён аборигенов не принято, чтобы муж жил в доме жены; уже один этот факт объясняет, почему мужчины обладают такой властью. Жён часто добывают путём захвата, а столкновения из-за женщин — явление весьма распространённое.

Другие основы женской власти.

Почему древние родовые общества были матриархальными, а не патриархальными? Ответ на этот вопрос дал г-н Кубари (Kubary) — внимательный и доброжелательный наблюдатель, долгое время проживавший на островах Палау в южной части Тихого океана.

«Существование рода целиком и полностью зависит от жизни женщин, а вовсе не от жизни мужчин. Если женщины остаются в живых, то даже гибель всех мужчин рода не имеет решающего значения: женщины, как это принято, вступят в брак с мужчинами из другого рода, а их потомство унаследует род матери, тем самым продлевая его существование. Напротив, если женщины рода вымирают, то и сам род неизбежно прекращает своё существование — даже если все мужчины в нём останутся живы. Ведь мужчины, по обычаю, должны брать в жёны женщин из другого рода, а их дети будут принадлежать к роду матери, а не отца; таким образом, со смертью последнего мужчины род исчезает из состава общества».

На этих островах люди живут главным образом за счёт урожая таро, а возделыванием этой основной сельскохозяйственной культуры занимаются исключительно женщины. И то, что женщины неразрывно связаны с производственным процессом, несомненно, внесло существенный вклад в их преобладающее влияние на общественную жизнь. Везде, где контроль над средствами производства находится в руках женщин, они обладают влиянием и даже властью. У этих островитян женщины не просто дают жизнь — они также трудятся, добывая то, что необходимо для её поддержания, поэтому их называют «матерями земли», - говорит Кэтрин Хартли, ссылаясь на Джеймса Фрэзера.

Здесь я внесу небольшую поправку. Оно, конечно, всё так, истинно так, но лишь до тех пор, пока не появилось государство как "как стационарный (осёдлый) бандит". Государство перехватывает у женщин контроль над средствами производства, после чего они теряют власть и влияние. Как мы знаем, греки-ахейцы свозили женщин со всей Ойкумены в свои цитадели, где они занимались тяжёлым рабским трудом для обогащения патриархальной "элиты".

Надо признать, что основной экономической характеристикой родового общества является его самодостаточность. Надеяться не на кого, кроме как на свои собственные силы. Но одной силы маловато будет. Здесь потребно особого рода "трезвение", экономия на всём и уклонение от всякого рода "излишеств". «Если муж позволяет себе какие-либо расходы без особого на то разрешения, ему приходится покрывать их самостоятельно, как он сумеет. Бывали случаи, когда отцов семейств продавали в рабство, поскольку их жёны отказывались выплачивать наложенные на них штрафы. В подобных обстоятельствах женщины имели законное право вступить в новый брак», - сообщает Кэтрин Хартли суровые реалии жизни архаического общества пани-котчей в Бенгалии (со ссылкой на: Hodgson, Journal of Asiatic Society of Bengal, 1847 (Dalton)), женщины которых занимали привилегированное положение благодаря своей более активной хозяйственной деятельности. 

Здесь, как и у жителей островов Палау, особые производственные условия сочетаются с матрилинейной системой родства, в результате чего возникает то, что можно было бы назвать «экономическим матриархатом». Ещё одним, не менее значимым источником власти является владение женщинами наследственным имуществом. У народов, находящихся на более ранних ступенях развития, это обстоятельство играет меньшую роль; однако там, где по тем или иным причинам сохранился счёт родства по материнской линии вплоть до эпохи, когда уже сложилась частная собственность и накопились значительные материальные блага, мы сталкиваемся с примечательным «имущественным матриархатом», в основе которого лежит обладание женщинами той магической силой, которую несут в себе деньги.

Примером могут служить туареги — народ, населяющий Сахару и достигший весьма высокого уровня развития; даже в наши дни (написано Кэтрин Хартли в 1914 году) они сохраняют свою независимость и многие древние обычаи. 

Основа женской власти.

Кэтрин Хартли в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy" говорит, что несмотря на сильное влияние индуизма и ислама, на территории Малайзии сохранилось многое от материнской системы, некогда повсеместно распространённой.

Форма брака, известная здесь как «амбел-анак» (ambel-anak) — при которой муж живёт в семье жены, не участвуя в её материальном обеспечении и занимая подчинённое положение, — может рассматриваться как типичный образец прежнего уклада. Муж переезжает в деревню жены; таким образом, женщины в каждой группе составляют сплочённое единство, в то время как мужчины остаются чужими друг другу и входят в общину лишь как разрозненные индивиды. В этом и заключается подлинная основа женской власти.

В своей древней форме материнская общинная семья сохранилась, в частности, у жителей высокогорья Паданг на Суматре. 

Эти люди живут сельскими общинами в длинных деревянных домах, расположенных рядами — наподобие казарм, что очень напоминает коллективные жилища американских индейцев. Дома выглядят нарядно: они украшены резными и расписными деревянными элементами. 

Материнская семья у кхаси.

Кэтрин Хартли  своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy" приводит слова о ярко выраженной материнской форме семьи и высоком статусе женщины у народа кхаси, обитающего в горных районах на северо-востоке Индии:

«Их общественное устройство представляет собой один из наиболее совершенных сохранившихся примеров матриархальных институтов, воплощённых с такой логикой и последовательностью, что это кажется в высшей степени примечательным для тех, кто привык считать статус и власть отца основой общества. Мать здесь — не только глава и источник семьи, но и единственное связующее звено, объединяющее её членов. В наиболее отдалённых горных районах, населённых народностью синтенг, именно женщина является единственным собственником недвижимого имущества, и только через неё передаётся наследство. Отец не состоит в родстве со своими детьми — они принадлежат к роду (клану) своей матери; всё, что он зарабатывает, переходит к его собственному матриархальному роду, а после смерти его останки помещаются в кромлех, принадлежащий роду его матери».

Народ кхаси состоит из отдельных групп, основными из которых являются кхаси, синтенг и вар. Каждая такая группа, или племя, делится на роды и подроды; для них характерен строгий экзогамный порядок. Вступление в брак внутри собственного рода — тягчайший грех для представителя народа кхаси. Этим объясняется строгий счёт родства по материнской линии. Все роды ведут своё происхождение от прародительниц (прабабушек), которых называют «Ki Iwabei Tynrai» — буквально «прабабушки-корни», то есть «корни» родового древа.

Трудно переоценить то глубокое уважение, которым окружена родоначальница племени; её почитают настолько, что можно смело говорить о её обожествлении. На таком поклонении зиждется глубокая племенная религиозность. Ка Иавбей (Ka Iawbei) — «первоматерь» — занимает самое почётное место, а её брату, У Суид Ниа (U Suid Nia), отводится роль её представителя. В религии кхаси главенство принадлежит богиням, а боги представлены лишь в своей связи с ними. Покровительницами домашнего очага также выступают богини. Интересно, что силы, несущие болезни и смерть, — тоже женского рода, и именно им поклоняются чаще всего. Жертвоприношения носят общинный характер; их совершают во времена болезней или когда роду грозит опасность. В проведении всех ритуалов участвуют жрицы, мужчины же выступают лишь в качестве их помощников.

Существует ещё один факт, подтверждающий, какое высокое значение придаётся женскому началу: плоские мемориальные камни, устанавливаемые в память об умерших, носят имена матерей рода, в то время как стоячие камни, расположенные позади них, посвящены мужчинам — родственникам по материнской линии. Эти камни-столы представляют исключительный интерес. Они в точности напоминают менгиры и дольмены, встречающиеся в Бретани, Ирландии, испанской Галисии и других уголках Европы. Возможно ли, что некоторые из этих памятников, история которых утрачена, были воздвигнуты в честь праматерей племён?

Загадка культуры индейцев.

Кэтрин Хартли  своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy" касается чрезвычайно интересного и во многом загадочного вопроса: почему у индейцев не растут бороды и усы? Она обращает внимание на поразительное сходство между мужскими и женскими лицами, которое можно наблюдать у представителей многих племён.

У индейца на фотографии XIX века нет не только бороды и усов, но и бровей. 

Кэтрин Хартли говорит, что она изучила множество портретов индейцев Северной Америки и обнаружила, что подавляющее большинство мужчин гораздо ближе к женскому типу, чем к мужскому. "Что именно означает этот факт — загадка, ответ на которую найти крайне сложно", - признаётся она.

Ещё более поразителен тот факт, что у женщин индейских племён не было волос не только на лице, но и на теле в принципе (Источник).

Учёные выдвигают разные версии, объясняющие отсутствие растительности, однако пока ни одну из гипотез не удалось точно доказать или опровергнуть.

Любопытно, однако, что сами индейцы считали волосяной покров на теле признаком дикости, уделом зверей, и, вероятно, выщипывали волосы везде где можно, чтобы не походить на "бледнолицых собак". "Такая практика на протяжении многих поколений привела к тому, что растительность перестала расти сама по себе", - предполагают учёные.

Если такая практика и существовала у индейцев, то в авангаде борьбы с дикостью находились женщины, ибо у них растительность отстутствовала, кажется, даже вокруг половых органов. Возможно, они и были "заводилами" сей практиики, а мужчины, так сказать, вынужденно "подстраивались" под общий культурный тренд.

В данном отношении позволительно сравнение с древней крито-минойской культурой. На изображениях из Кносса мы видим женственных мужчин с "осиными" талиями.

"Повелитель животных", изображённый на минойской гемме (оттиск).

Если женщины задавали моду, и если они выбирали "модных" мужчин, то последним ничего более не оставалось как "подстраиваться" под моду. 

В продолжение темы см.: "Женский выбор и ювенализация человечества", "Женский выбор и ювенализация человечества (2)".

Брачные обычаи индейцев сери.

C. Gasquoine Hartley в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy" приводит весьма примечательный пример полностью матриархальной семейной структуры у индейцев сери (исп. Seri, самоназвание Comcaac), живших до прихода европейских колонизаторов на юго-западном побережье Северной Америки. Их необычные брачные обычаи были описаны Макги (McGee), который посетил этих аборигенов, чтобы составить для правительства США отчёт об их укладе жизни [1]. Во время визита Макги у них сохранялась матриархальная система в её первозданном виде, что делает их весьма показательным примером для оценки положения женщин в архаических обществах.

«Племя разделено на экзогамные тотемные кланы. Браки устраиваются исключительно женщинами. Старшая женщина из семьи жениха передаёт предложение главе женского рода невесты. Если предложение принимается, вопрос о браке подробно обсуждается старейшими женщинами обоих кланов. У самой девушки также спрашивают согласия; для неё сооружают особое жилище — «хакаль» (jacal), — и, после долгих обсуждений, жениха на один год принимают в клан невесты на весьма строгих условиях. Он должен доказать, что достоин постоянного союза: проявить себя как искусный добытчик и показать, что он — непримиримый враг чужаков. В течение года он обязан обеспечивать всех родственниц своей невесты продуктами, добытыми благодаря его мастерству и трудолюбию на охоте и рыбалке. Существует и ещё одно весьма любопытное условие. Жениху разрешается залезать в «хакаль» (или спальный мешок), приготовленный для будущей супруги её родственницами, — однако не в качестве полноправного мужа, а лишь как  друг и защитник. На протяжении всего этого испытательного срока он обязан хранить воздержание: от него требуется продемонстрировать несомненную силу духа и самообладание».

«Девушка получает от своего возлюбленного дары, по которым она может судить о его состоятельности как потенциального супруга. Благодаря его энергии она обретает возможность щедро одаривать окружающих, тем самым возвышая свой род и оказывая честь своему избраннику — и это самый действенный способ, известный в первобытном обществе. В то же время она черпает огромный моральный стимул в осознании того, что именно от её воли зависит судьба мужчины: по одному её слову он может стать либо прославленным воином, либо изгоем. Через него она влияет и на будущее двух родов — на неё возлагается ответственность как в личных, так и в племенных делах; ответственность, которая, пусть даже временно, сопоставима с той, что несёт вождь-воин».

По истечении года, если всё складывается благополучно, испытательный срок завершается пиром, который устраивает возлюбленный; теперь он становится мужем и входит в жилище своей жены в качестве «супруга-гостя». Его положение — целиком подчинённое; он не обладает никакой властью ни над детьми, ни над имуществом. В хижине своей матери он сохраняет определённые права — по-видимому, даже после вступления в брак, — однако в хижине жены у него нет никаких прав вовсе.

Кэтрин Хартли говорит, что на Американском континенте имелось множество племён с материнским типом семьи, однако обычаи у всех них настолько единообразны, что в приведении дополнительных сведений нет необходимости. При системе, основанной на материнском праве, муж, живя в семье жены, работал на неё, и зачастую именно благодаря этому труду он обретал своё место в семье. От жениха требовалось делать подарки семье невесты. В течение первого года брака вся добыча, принесённая им с охоты, принадлежала жене, а в дальнейшем он делил добытое с ней поровну. Браки устраивались матерями: иногда они советовались с отцом, но это было скорее данью вежливости, поскольку его одобрение или возражения, как правило, не принимались во внимание. Часто жениху разрешалось тайно встречаться с невестой по ночам — очевидно, это пережиток тех времён, когда подобная скрытность в любовных отношениях была необходима. В некоторых случаях жениху было достаточно просто прийти и сесть рядом с девушкой в ​​её жилище; если она допускала подобное и оставалась на месте, это расценивалось как согласие, и такого действия было достаточно для заключения брака.

-------------------------------------------------------------------

[1] “The Beginning of Marriage,” American Anthropologist, Vol. IX, p. 376. Also Rep. Bur. Ethn., XVII, 275.

Из жизни индейцев пуэбло.

Пуэ́бло — группа индейских племён Юго-запада США. Племена делятся на экзогамные тотемные роды. Родство определяется по женской линии, и у ряда племён западных пуэбло мы встречаем полноценную матриархальную семейную структуру. В таких обществах муж переезжает к жене и становится членом её семьи. Если дом оказывается недостаточно просторным, к нему пристраивают новые помещения, соединяя их с уже существующими. Таким образом, семья, в которой рождается много дочерей, разрастается, тогда как семья, состоящая только из сыновей, со временем исчезает.

Par-Ben-Nah (Wild Flower). A young woman in Taos Pueblo, New Mexico. 1908. Photo by Benjamin S. Hopkins

Пуэбло придерживаются моногамии; многожёнство у них не допускается. Банкрофт описывает весьма любопытный обычай: за нравственностью молодёжи следит своего рода «тайная полиция», в обязанности которой входит докладывать о любых нарушениях принятых норм. Если же таковые обнаруживаются, молодых людей принуждают вступить в брак. Этот факт служит веским опровержением распространённого заблуждения, будто матриархальная система непременно сопряжена с беспорядочными половыми связями (см., напр., статью «Разврат матриархата и гибель цивилизаций» Александра Бирюкова).

Кэтрин Хартли в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy" приводит описание жизни индейцев зуньи, составленное мистером Кушингом [1]. Он рассказывает, как девушка из племени зуньи, если ей приглянулся юноша, дарит ему тонкую лепёшку «хеве» — знак того, что отныне они помолвлены (или, как говорят сами индейцы, «предназначены друг другу»). После этого жених шьёт для неё одежду и мокасины, мастерит ожерелье из ярких бусин, а на террасе, под лучами солнца, расчёсывает ей волосы. Когда срок его «службы» истекает и все формальности улажены, он переезжает к ней — так начинается их супружеская жизнь.

О женском "почерке" в строительстве.

Нельзя не заметить сходство жилищ индейцев пуэбло с неолитическим поселением в Чатал-Хююке. 

Taos, New Mexico, USA

Виртуальная реконструкция неолитического поселения Чатал-Хююк, датируемого приблизительно 7000 годом до нашей эры.

Сооружения индейцев пуэбло возводились из саманных кирпичей на известковом или ином связующем растворе; один такой дом мог вмещать 50, 100, 200, а иногда и до 500 отдельных помещений. Описывая эти жилища, Бэнкрофт отмечает: «Дома являются общей собственностью; в их строительстве участвуют как женщины, так и мужчины: мужчины возводят деревянные каркасы, а женщины готовят раствор и строят стены». Кушинг, который жил среди индейцев зуньи (Zuñi), сообщает, что у них дома строят исключительно женщины, в то время как мужчины лишь доставляют необходимые материалы.

Интересно, может быть и дома поселения в Чатал-Хююке тоже строили женщины?

Наверно, в том и заключается женский "почерк" в строительстве, что жилища оказываются как бы "слипшимися" друг с другом. Очевидно, соображения безопасности диктуют столь "тесное" расположение домов. Женщины расчитывают, в случае чего, позвать соседей на помощь, а для этого надо жить в непосредственной близости друг от друга. В этом, конечно, есть свой "минус", - никакой личной жизни. Но зато имеется и большой "плюс", - мало кто решится на изнасилование или убийство прямо на глазах у соседей. 

Особенности самоуправления ирокезов.

Сахем у ирокезов — это родовой старейшина, который руководил родом в мирное время (кроме сахемов были ещё и военные вожди). Род выбирал сахема из своего состава. В выборах участвовали все взрослые члены рода — и мужчины, и женщины. Однако простого избрания было недостаточно. Избрание требовалось утвердить у остальных родов племени, а в случае с Лигой ирокезов — ещё и у союзного совета. Только после этого человека торжественно вводили в должность общим советом союза. Род мог по своему усмотрению сместить сахема (и военного вождя). Решение принимали совместно мужчины и женщины рода. После смещения бывший сахем становился обычным членом рода, воином. Однако у союзного совета тоже было право сместить сахема — даже вопреки воле самого рода.

Кэтрин Хартли говорит, что сахемы и вожди не претендовали на превосходство и всегда выступали лишь выразителями народной воли. При решении любых общественных вопросов требовалось единодушие: если все попытки достичь согласия оказывались безуспешными, вопрос снимался с обсуждения. При такой системе единоличное правление или господство одного рода над другим были невозможны. Все члены различных родов были лично свободны, обладали равными привилегиями, положением и правами. «Свобода, равенство и братство» — хотя эти понятия и не были сформулированы в явном виде — являлись главными принципами родового строя. По мнению Моргана, «это объясняет то чувство независимости и личного достоинства, которое повсеместно приписывают характеру индейцев».

Кстати, индейцы никогда и нигде не соглашались гнуть спины на хлопковых плантациях. Они предпочитали смерть рабскому труду. Поэтому европейские колонизаторы были вынуждены завозить рабов из Африки.

Что касается участия женщин в управлении, то существуют весьма примечательные свидетельства. Скулкрафт в своём обстоятельном исследовании обычаев индейских племён отмечает, что женщины обладали «своего рода консервативной властью при принятии политических решений. Старейшие женщины имели своих представителей в общественных советах и ​​пользовались правом вето, в частности, при решении столь важного вопроса, как объявление войны». Они также имели право вмешиваться в процесс заключения мира. Гериот также утверждает: «В руках женщин сосредоточена основа всей подлинной власти. Они придают действенность решениям советов и выступают вершителями войны и мира. …Именно в их распоряжение передаются захваченные пленники». И далее: «Хотя по обычаю вожди избираются из числа мужчин, а дела, касающиеся племени, решаются советом старейшин, можно предположить, что они лишь представляли интересы женщин и помогали в обсуждении вопросов, которые в первую очередь затрагивали именно женскую часть общества».

У сенека — ирокезского племени, где была полностью развита матриархальная семейная структура, — власть, безусловно, находилась в руках женщин. Морган приводит описание их семейного уклада, составленное преподобным Ашуром Райтом, который долгие годы жил среди сенека и хорошо знал их язык и обычаи. «Что касается их семейного устройства, то, по-видимому, в каждом доме преобладал один род: женщины принимали к себе мужей из других родов. Иногда, ради разнообразия, сыновья приводили в дом своих молодых жён — до тех пор, пока не чувствовали в себе достаточно уверенности, чтобы покинуть матерей. Как правило, в доме верховодили женщины, и в этом отношении они проявляли ярко выраженную приверженность интересам своего рода. Запасы продовольствия были общими, но горе тому незадачливому мужу или возлюбленному, который оказывался слишком ленивым, чтобы внести свой вклад в обеспечение семьи. Сколько бы детей у него ни было и каким бы имуществом он ни обладал в доме, в любой момент ему могли приказать собрать своё одеяло и убираться прочь. После такого приказа ослушаться было бы для него небезопасно: оставаться в доме стало бы невозможно, и если только за него не заступалась какая-нибудь тётка или бабушка, ему приходилось возвращаться в свой собственный род — или же, как это часто бывало, искать новую супругу в другом роду. Женщины обладали огромной властью в родах, как, впрочем, и повсюду. При необходимости они без колебаний «сбивали рога» — как это называлось на их языке — с головы вождя, возвращая его в рядовые воины. Право первоначального выдвижения кандидатуры вождя также всегда оставалось за ними».

Важно отметить, что у ирокезов многожёнство не допускалось; по-видимому, оно никогда и не практиковалось. В племени сенека известны случаи, когда у женщины было несколько мужей, однако мужчине-ирокезу никогда не дозволялось иметь более одной жены. Очевидно, многожёнство было невозможно в обществе, где все члены — как мужчины, так и женщины — пользовались равными привилегиями и находились в положении абсолютного равенства.

Коммунальный рай ирокезов.

C. Gasquoine Hartley в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy", описывая семейный быт индейцев ирокезов, говорит:

"Хотя муж поселяется в семье жены — оставаясь там до тех пор, пока она жива и пока он ведёт себя подобающим образом, — он всё равно остаётся частью своего собственного рода. Дети, рождённые в таком браке, принадлежат к роду матери, а не отца; для рода отца они фактически утрачены. Таким образом, род не может расширяться по мужской линии — через брак происходит расширение именно рода жены.

Жена никогда не покидает дом, поскольку она считается его хозяйкой или, по меньшей мере, наследницей. На неё возлагаются все обязанности по ведению хозяйства, и ей же принадлежит почётный статус главы дома.

Каждый род (клан) жил в длинном общем доме, достаточно просторном, чтобы вместить отдельные семьи. Ирокезы жили в таких длинных домах — «хо-де-но-сау-ни» (Ho-de-no-sau-nee) — вплоть до 1700 года, а в отдельных случаях — еще сто лет спустя. Подобные жилища были свойственны не только ирокезам; их использовали и многие другие племена.

В каждом таком домохозяйстве царил своего рода коммунизм: все запасы, добытые в ходе охоты и рыбной ловли, а также урожай кукурузы и других сельскохозяйственных культур, составляли общее достояние. Похоже, что такое явление, как частное накопление, здесь отсутствовало. Земля и всё прочее имущество находились в коллективной собственности. Во главе каждого домохозяйства стояла старшая женщина — матрона, которая ведала всем домашним хозяйством. После того как на нескольких кострах была приготовлена ​​дневная трапеза, приглашали старшую женщину (матрону), в обязанности которой входило распределение пищи из котлов между семьями — в соответствии с потребностями каждой из них. Оставшуюся еду передавали на хранение другой женщине, которая держала её до тех пор, пока она снова не понадобится старшей. В связи с этим г-н Морган отмечает: «Такой уклад жизни свидетельствует о том, что их домашнее хозяйство было организовано вполне упорядоченно; оно демонстрирует заботливость и умение женщин — даже на столь ранней ступени варварства — бережно распоряжаться ресурсами и улучшать условия своей жизни».

Следует заметить, что женщины не ели вместе с мужчинами; однако тот факт, что именно женщины распределяли пищу, служит убедительным доказательством того, что подобное разделение полов — обычное явление для многих первобытных народов — вовсе не означает превосходства одного пола над другим. Примечательно и то, что в течение дня готовили лишь один полноценный приём пищи. Впрочем, котлы на кострах не снимали с огня: любой проголодавшийся — будь то член семьи или житель другой части поселения — имел право снять котёл и поесть столько, сколько ему было нужно.

Материнская семья у бемба.

Сто лет назад жил и творил финский социолог Эдвард Вестермарк (1862–1939). Многие представления Вестермарка уже опровергнуты, либо признаны частично ошибочными. В частности, он преувеличивал главенствующую роль мужчины на ранних стадиях развития института брака. Кэтрин Хартли обращает внимание на сделанная им важную оговорку о том, что власть мужа ослабевает, когда он живёт среди сородичей своей жены. А ведь именно такая форма брака — или же более архаичный обычай, при котором муж лишь навещает жену, — практикуется у народов, сохранивших полноценную материнскую семью. При таком укладе семейной жизни, который фактически меняет местами роли мужа и жены, наблюдается материнское право; именно этот тип брака, ориентированный на материнскую линию, служит подлинной основой власти женщины. Там, где брачная система сменилась с материнской на отцовскую и жена переходит из-под защиты своего рода в дом мужа, верховная власть почти всегда оказывается в руках отца, даже если родство по-прежнему отсчитывается по материнской линии. 

В качестве наглядной иллюстрации матрилокальных "гостевых" браков можно привести весьма архаичные семейные обычаи бантуязычного народа бемба в Замбии. Для бемба и соседних народов характерен вид брачного контракта, именуемого «брак отработкой». Жених при начале установления контакта с родителями невесты преподносил достаточно незначительные подношения, которые ни в коей мере не могут быть подведены под категорию выкупа за невесту, и первые подношения невесте делаются при церемонии её инициации. Затем жених в течение достаточно продолжительного, но неопределённого периода в несколько лет работает в хозяйстве родителей невесты, получая в процессе своего постепенного большего и большего включения в экономическую жизнь общины невесты всё большие права на неё. Ричардс приводит интересный пример из современной жизни, когда молодые люди идут на заработки в города и не могут осуществить многолетнюю отработку в хозяйствах родителей своих невест. В этом случае они посылают им «деньги для того, чтобы срубить деревья у родителей невесты». Это вполне соотносится с основной функцией мужчин — обеспечить наличие огорода для жены, т. е. расчистить участок от деревьев и кустарников. Своей работой мужчина сначала добивается, чтобы жена (невеста) только подметала в его жилище, затем до зрелости она ночует в его доме и после завершения инициации окончательно перебирается в его хижину, ведёт хозяйство, хотя и поставляет продукты своего огорода в общий котёл семьи своих родителей. Так продолжается до церемонии полного признания мужчины полноправным членом семьи родителей женщины (лупва), которое сопровождается снятием всех запретов, касающихся чужаков. После этого мужчина может оставаться со своей женой и детьми в её родительской общине или, если пожелает, может вернуться с нею в общину собственных родителей.

Основное занятие бемба — подсечно-огневое земледелие (просо, сорго, маниок и др.), и нельзя не заметить, насколько удобна их матрилокальная брачная система именно для целей земледелия. Если, например, мать сподобилась родить и воспитать три дочери, то к ним автоматически добавляются трое молодых женихов. И того, получается восемь работников в поле (мать + отец + 3 дочери + 3 жениха), - целый "колхоз"!

Происхождение экзогамии и гостевых браков.

Вспомним ещё раз, что "первобытный человек жил небольшими семейными группами, состоявшими из взрослого самца и его жены (или, если он был силён, нескольких жён), которых он ревниво оберегал от сексуальных притязаний всех остальных самцов. В такой группе отец остаётся вождём или патриархом до конца своих дней, а единство семьи держится на общем подчинении ему. Что касается детей, то дочери, повзрослев, пополняют число его жён, тогда как сыновей изгоняют из дома, как только они достигают возраста, в котором начинают представлять для отца угрозу как сексуальные соперники".

C. Gasquoine Hartley в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy" приводит интересную цитату из работы мистера Аткинсона [1]:

«При каждом новом изгнании сыновей ревнивым патриархом чувства и инстинкты матери подвергались всё более тяжким испытаниям и оскорблениям. Её отчаянные попытки удержать хотя бы последнего, самого младшего ребёнка, вероятно, были ещё более сильными, чем в случае с первенцем. Чрезвычайно важно отметить, что шансы на успех в такой ситуации были бы значительно выше. Когда этот последний и самый любимый сын приближался к юношескому возрасту, нетрудно догадаться, что патриарх уже достигал того возраста, когда пыл страсти несколько угасал; к тому же его гарем — за счёт присутствия множества взрослых дочерей — разрастался до таких размеров, что это могло оказаться непосильной нагрузкой для его некогда бурной сексуальной энергии. В подобной исключительной ситуации, когда великая материнская любовь вступала в борьбу с — пусть и временно — утолённой страстью отца, мы можем усмотреть ключ к решению занимающей нас социологической проблемы: как стало возможным сосуществование двух взрослых мужчин в рамках одной группы».

И далее Кэтрин Хартли, комментируя мистера Аткинсона, пишет:

"Действие «первобытного закона», сформулированного г-ном Аткинсоном, порождает множество интересных вопросов. Его теория предлагает решение давней проблемы происхождения экзогамии — термина, впервые введённого г-ном Мак-Леннаном в работе «Первобытный брак» для обозначения правила, запрещающего половые связи внутри собственной группы. Воздержание, которое патриарх навязывал своим сыновьям внутри группы как условие их пребывания в ней, неизбежно и логически вело к браку за её пределами — с женщинами из другой группы. Это объяснение экзогамии столь просто, что представляется весьма вероятным".

Ну, это "простое объяснение" кажется таковым лишь на первый взгляд. Если в первобытной семье А отец изгонял своих сыновей, то, спрашивается, почему изгнанный сын должен был непременно идти в семью B? Ведь он мог бы пойти и в семью C, и в семью D, и в семью E... вообще в любую семью, где есть дочери брачного возраста. Но, на самом деле, согласно экзогамным правилам, первобытное население той или иной местности делится на два класса, или секции, причём мужчина, принадлежавший к классу А, может брать жену только из класса B, а не C, или D. По наблюдениям этнографов, у матрилинейных племён восточной Австралии экзогамные правила почти никогда не нарушались. Аборигены не помнили таких случаев, но если это происходило, то, по их словам, мужчину, убивали, а женщину били и кололи копьями почти до смерти. 

Другой вопрос задаёт сама Кэтрин Хартли: "каким образом патриарх согласился терпеть присутствие молодых пришельцев, посягавших на его половые права в отношении дочерей?" Если в наше время к мужчинам-"примакам" относятся неодобрительно, то что же говорить про первобытное общество?! Я боюсь, как бы патриарх-тиран не сожрал этих "блудных сыновей", зажарив их живьём на вертеле.

Кэтрин Хартли полагает, что это нововведение — появление в группе молодых мужей — было инициировано женщинами вопреки ведению и воле патриарха. У первобытных племён распространён обычай, свидетельствующий о том, что такие «чужие» женихи тайно посещали своих избранниц. Имеется в виду практика, при которой супружеская близость осуществляется скрытно, под покровом ночи. Именно такая скрытность и тайные встречи неизбежно возникали бы в том случае, если бы дочери рода принимали своих возлюбленных вопреки воле патриарха.

--------------------------------------------------------------------------------------------

{1] Имеется в виду James Jasper Atkinson, ок. 1844–1899. Британский этнолог-самоучка, он большую часть жизни провёл и проработал во французской колонии Новая Каледония, изучая обычаи коренного народа канаков. Развивая идеи Чарльза Дарвина, Аткинсон выдвинул гипотезу о том, что человеческое общество зародилось в первобытной орде, где один доминирующий самец изгонял подрастающих сыновей. Культурный прорыв произошел, когда изгнанные братья объединились, убили и съели отца, а затем ввели первые запреты (табу), чтобы не воевать друг с другом из-за женщин. Именно эта гипотеза «мистера Аткинсона» легла в основу фундаментальной работы Зигмунда Фрейда «Тотем и табу» (1913).

Женский коллектив против тирана-одиночки.

"Патриархальная теория в её простейшем изложении сводится к следующему: первобытный человек жил небольшими семейными группами, состоявшими из взрослого самца и его жены (или, если он был силён, нескольких жён), которых он ревниво оберегал от сексуальных притязаний всех остальных самцов. В такой группе отец остаётся вождём или патриархом до конца своих дней, а единство семьи держится на общем подчинении ему. Что касается детей, то дочери, повзрослев, пополняют число его жён, тогда как сыновей изгоняют из дома, как только они достигают возраста, в котором начинают представлять для отца угрозу как сексуальные соперники. Важно отметить, что в каждой такой группе был лишь один взрослый самец-полигам, окружённый множеством женщин разного возраста и маленькими детьми. Таково разительное различие в положении полов: отец — одинокий, ревнивый и не склонный к общению, и сплочённые матери.

Итак, можно предположить, что на заре своего существования человечество жило небольшими семьями — подобно человекообразным обезьянам; те же порядки мы наблюдаем, например, в семьях горилл, где группы никогда не разрастаются до больших размеров. Самец-вожак не терпит соперничества со стороны молодых самцов; как только те подрастают, происходит схватка, и сильнейший — он же самый старший — самец, убивая или изгоняя остальных, сохраняет за собой положение деспотичного главы семьи.

Эту картину можно рассматривать как прообраз первобытной человеческой семьи. Очевидно, что отношения отца с остальными членами группы строились не на родстве, а на власти. «Каждая самка в моём стаде — моя собственность», — говорит (или ощущает) патриархальный антропоид из описания мистера Аткинсона; свои чувства патриарх выражает с помощью зубов и когтей — если, конечно, ещё не научился сжимать кулак, зажав в нём камень. То были ранние времена.

Можно предположить существование множества подобных групп, каждая из которых состояла из самца-главы, его жён, взрослых дочерей и детей обоих полов. Вероятно, они вели кочевой образ жизни, находя временный приют в пещерах, среди скал или в укрытиях на деревьях — там, где было вдоволь пищи. Ареал их перемещений ограничивался присутствием других групп; ведь такие группы почти наверняка враждовали друг с другом, ревностно и настороженно реагируя на любое вторжение на свои кормовые угодья. Ещё одной, и куда более серьёзной, причиной вражды был сексуальный антагонизм самцов. Вокруг каждой группы неизменно держались стайки изгнанных сыновей, круживших возле родного очага и представлявших постоянную угрозу для отца-тирана".

Леон Эжен Максим — «Захватчик». 1884 год

Так описывает гипотетическую патриархальную семью на заре времён C. Gasquoine Hartley в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy". Здесь нельзя не заметить сходство с представлениями Зигмунда Фрейда, изложенными в его работе «Тотем и табу» (1913), в которой он выдвинул смелую гипотезу о происхождении тотемизма и табу из «первородного греха» — убийства и поедания отца-тирана его сыновьями в первобытной орде.

Психологи о "невротическом" патриархате.

"Альфред Адлер был одним из первых психологов, кто осмелился сказать вслух то, что многим казалось очевидным, но неудобным: патриархат — не естественный порядок вещей, а невроз, возведённый в культурную норму.

Центральное понятие его теории в этом контексте — «мужской петушиный протест». Адлер заметил, что культура веками делила человеческие качества на два списка: сила, разум, воля, независимость — мужское; слабость, эмоциональность, покорность, зависимость — женское. Первый список считался ценным, второй — низшим. В результате и мужчина, и женщина оказывались в ловушке. Мужчина всю жизнь доказывал, что он достаточно «мужественен» — потому что в глубине души боялся оказаться в «нижнем списке степашек». Женщина интернализировала собственную неполноценность и либо смирялась с ней, либо бунтовала, пытаясь присвоить «мужские» качества. Оба пути Адлер считал невротическими — потому что оба порождены искусственным делением, а не реальной природой человека.

Патриархальное доминирование, по Адлеру, — это не сила, а её имитация. Мужчина, который подавляет женщину, компенсирует внутреннее ощущение собственной слабости. Это один из ключевых механизмов его психологии: человек стремится к превосходству над другими тогда, когда не может достичь превосходства над собой. Настоящая сила, по Адлеру, не нуждается в доминировании — она выражается через то, что он называл «социальным интересом»: способностью к сотрудничеству, заботе, вкладу в общее благо. Примечательно, что эти качества культура традиционно записывала именно в женский список — и Адлер это прекрасно понимал.

Он также указывал на то, что патриархальная семья воспроизводит авторитарную психологию в каждом новом поколении. Ребёнок, выросший в системе где один человек подчиняется другому не по способностям, а по полу, усваивает: мир устроен по принципу господства и подчинения. Этот человек потом воспроизводит ту же логику в браке, на работе, в политике. Круг замыкается.

Эрих Фромм развивал схожую мысль, но с другого угла: «Авторитарный характер обожает тех, кто над ним, и презирает тех, кто под ним — он не знает равенства». Патриархальное воспитание, по Фромму, и производит этот характер серийно — через подавление воли ребёнка, культ послушания, страх перед отцовской фигурой.

Вильгельм Райх шёл ещё дальше и связывал патриархат напрямую с политическим насилием: «Авторитарная семья — это фабрика государственных структур и идеологий». Он считал, что не случайно тоталитарные режимы всегда начинают с укрепления патриархальной семьи — это готовый механизм подчинения, встроенный в самую интимную ячейку общества.

Бахофен, изучая древние культуры, показал: до патриархата во многих обществах центром был не воин, а мать — хранительница очага, жизни, преемственности. Богини плодородия, культ матери-земли, матрилинейная передача рода — всё это не фантазии романтиков, а археологический и антропологический факт. Эти общества строились вокруг ценностей жизни, а не смерти; вокруг заботы, а не завоевания. Возродить этот принцип — значит вернуть в центр общественной жизни то, что было из него вытеснено: ценность матери, ребёнка, самой способности человека рожать и воспитывать. Когда общество начинает измерять своё богатство не военной мощью и не размером капитала, а тем, насколько здоровы его дети и насколько защищены его матери — оно становится другим. И что особенно важно: выигрывают все, включая мужчин. Адлер показал, что авторитарный лидер — это прежде всего раненый человек, всю жизнь доказывающий себе собственную силу. В культуре, где забота не считается слабостью, а материнское начало не презирается, а чтится — у такого человека просто не было бы нужды строить вокруг себя систему подавления. Общество, поставившее в центр мать и ребёнка, лечит не только женщин. Оно лечит всех". 

Источник