У стыдливых корней нравственности (2).

В продолжение записи "У стыдливых корней нравственности".

Поразительно и парадоксально, что Кристофер Райан и Касильда Жета в своей совместной работе "Секс на заре цивилизации", с одной стороны говорят, что человек — это обезьяна, но с другой стороны апеллируют к стыду у того же человека. Позвольте, но у животных вообще, и у приматов в частности, нет никакого стыда! Они совокупляются и испражняются у всех на виду. Вы же сами себе противоречите!

"Когда экономисты основывают свои модели на фантазиях о «человеке экономическом», которым движет лишь своекорыстный интерес, жадность, они забывают про общество – важнейшую сеть идей, которой опутан каждый индивид, – неизбежный контекст, внутри которого происходит всё действительно человеческое.", - пишут авторы книги. 

Оказывается, человек не пакостит лишь потому, что ему может быть стыдно перед обществом, если обнаружится его "говно". А это возможно лишь при условии, что человек живёт у всех на виду, в небольшой самоуправляемой общине. Тогда его "говно" бросается в глаза, и он боится, что этим говном могут ткнуть его в нос. Если же человека взять, так сказать, "в мировом масштабе", его "говно" как бы растворяется и бесследно исчезает среди восьми миллиардов человечества. Нет общества — нет и стыда.

"Местный рыболовецкий промысел сворачивается по всему миру, потому что ни у кого нет власти, сил и мотивации запретить рыболовецким флотилиям разных государств хищническую эксплуатацию океанов, принадлежащих всем (и, значит, никому). Токсины из дымовых труб Китая от сжигаемого нелегально добытого в России угля оседают в лёгких корейцев, а американские автомобили на венесуэльском топливе плавят гренландские ледники. Подобные цепные трагедии и катаклизмы возможны лишь при отсутствии местного, локального и индивидуального стыда", - верно замечают Кристофер Райан и Касильда Жета.

"Поскольку человек развивался в маленьких, тесных сообществах, где каждый знал каждого по имени, он не очень хорошо приспособлен к сомнительной свободе, которую предлагает анонимность. Когда сообщества разрастаются до такой степени, что члены не могут более поддерживать даже поверхностные знакомства с остальными, поведение меняется. Принимаются иные решения, и наши чувства дозволенного и приемлемого становятся всё более абстрактными.

О любви.

Вчера я первый раз в жизни услышал песню «Когда мужчина любит женщину» (англ. When a Man Loves a Woman). Музыка — так себе, ничего особенного, "средней паршивости", но слова песни — это просто шедевр.

When a man loves a woman

Can't keep his mind on nothin' else

He'd trade the world

For the good thing he's found

If she is bad, he can't see it

She can do no wrong

And turn his back on his best friend

If he puts her down

When a man loves a woman

Spend his very last dime

And trying to hold on to what he needs

He'd give up all his comforts

And sleep out in the rain

If she said that's the way it ought to be, eh

When a man loves a woman, eh

I give you everything I've got

Trying to hold on to your precious love

And baby baby please don't treat me bad

When a man loves a woman, eh

Deep down in his soul

She can bring him such misery

If she is playing him for a fool

He's the last one to know

Loving eyes can never see

Yes, when a man loves a woman

I know exactly how he feels

'Cause baby, baby

When a man loves a woman, whoa

When a man loves a woman, oh

When a man loves a woman (when a man loves a woman)

When a man, when a man

When a man loves a woman

Ooh-ooh-ooh (when a man loves a woman)...

Девчонка за гвоздь.

Michael Sturma в своей монографии "South Sea maidens: Western fantasy and sexual politics in the South Pacific" пишет:

"Ещё одна особенность, часто опускаемая в описаниях ранних европейских визитов на Таити, — это крайняя молодость многих женщин, вступавших в сексуальные отношения. Генри Иббот с корабля «Дельфин» отметил, что женщины, которые приходили на корабль, были в основном девушками, «потому что они были очень молоды и миниатюрны». Джордж Форстер аналогично отмечал крайнюю молодость девушек, вступавших в сексуальные отношения с моряками на Таити. По словам Форстера, некоторым из них было не больше девяти или десяти лет, и у них «не было ни малейших признаков полового созревания»."

Michael Sturma говорит, что европейские матросы смотрели на этих девчонок как на проституток, однако ведь можно взглянуть и под углом зрения "экономики обмена". Секс между юными таитянками и британскими моряками в основном подпитывался отчаянным желанием островитян получить железо, товар, ранее им неизвестный. Генри Иббот заметил, что женщины «продают себя любому из наших людей за гвоздь». Через пару недель Робертсон смог сообщить, что все кнехты на корабле [1] были сорваны, а также все гвозди для подвешивания гамаков.

Michael Sturma сообщает, что двое матросов были так очарованы маленькими таитянками, что сбежали вместе с ними с корабля. И капитан Кук был вынужден взять в заложники несколько таитян и удерживать их до тех пор, пока островитяне не приведут беглецов. В частности, Кук взял в заложники молодую женщину по имени Поэдуа и её отца, вождя Орио, пока моряки не вернутся. В конце концов дезертиры были возвращены. Именно в это время художник Кука, Джон Уэббер, написал прекрасный масляный портрет Поэдуа.

Poedua, daughter of Orea, King of Ulietea, Society 1slands, portrait by John Webber, c. 1782.

Категорически не согласен!

Читаю совместный труд доктора философии (!) Кристофера Райана и доктора медицины (!) Касильды Жеты "Секс на заре цивилизации. Эволюция человеческой сексуальности: с доисторических времён до наших дней". 

Прямо на первой странице авторы заявляют: "Забудьте всё, что вы слышали о том, что человек произошёл от человекообразной обезьяны. Мы не произошли от обезьян. Мы есть обезьяны. Метафорически и фактически Homo sapiens – один из пяти выживших видов крупных человекообразных обезьян вместе с шимпанзе, бонобо, гориллами и орангутангами (гиббоны считаются «более мелкими» человекообразными). [1]. МЫ – РАСПУТНЫЕ ПОТОМКИ НАШИХ ГИПЕРСЕКСУАЛЬНЫХ ПРЕДКОВ".

В этой насквозь лживой книжке, которая преподносится как "бестселлер", удостоенный престижных наград в США, среди прочей лабуды, имеется такое заявление авторов: 

"Крайне любвеобильные, мужчины и женщины мосо, ничуть не стыдясь, сообщают, что имели сотни отношений".

Под углом зрения Кристофера Райана и Касильды Жеты, мужчины и женщины мосо — это самцы и самки, ничем не отличающиеся от обезьян. 

Женщина мосо.

Посему им пристало вести себя как обезьяны, то есть, ничуть не стыдясь, заниматься сексом со всеми подряд.

Но я позволю себе не согласиться с этим бредом сивой кобылы. 

Во-первых, мосо занимаются земледелием, это очень бедное аграрное общество, они живут примерно на 200 долларов в месяц и работают на рисовом поле в поте лица своего "от зари до зари". У них просто нет ни времени, ни сил, ни возможностей "иметь сотни отношений".

Во-вторых, хотя у них гостевые браки, и мужчина, в принципе, может быть "гостем" нескольких женщин, однако в гости с пустыми руками не ходят. Много ли он купит подарков на 200 долларов, учитывая, что ему из этой мизерной суммы надо что-то выделить и на собственные нужды, и на помощь престарелой маменьке?

------------------------------------------------------------------------

[1] Точь-в-точь как говорит Станислав Дробышевский: "Человек не произошёл от обезьяны; он и есть обезьяна. То есть человек - это один из вариантов обезьян, какие есть. Есть шимпанзе, есть горилла, есть гиббоны, орангутаны, а есть человек" (Источник).

"Секс на заре цивилизации", похожий на сказку.

Кристофер Райан и Касильда Жета написали книгу "Секс на заре цивилизации. Эволюция человеческой сексуальности: с доисторических времён до наших дней". В этом "бестселлере" говорится следующее:

"Мы знаем, что сообщества собирателей, в которых жили [первобытные] люди, были небольшими группами с резко выраженным равноправием членов, которые делились друг с другом почти всем. С завидным постоянством такой образ жизни собирателей, не создающих запасов, встречается везде, где бы они ни жили. Кунг-сан в Ботсване имеют много общего с аборигенами Австралии и племенами в глухих уголках джунглей бассейна Амазонки. Антропологи демонстрируют в который раз, что не создающие запасов сообщества собирателей-охотников почти универсальны в своём крайнем эгалитаризме. Делиться с другими – не просто поощряется, это обязательная норма поведения. Утаить, скрыть пищу, например, расценивается как глубоко постыдный, почти непростительный поступок. Собиратели делят по справедливости пищу, кормят грудью детей друг друга, не имеют или почти не имеют частной жизни, «один за всех – все за одного» – условие выживания.

Такое общественное устройство, основанное на равном распределении, не есть исключительно человеческая черта. Например, летучие мыши-вампиры в Центральной Америке питаются кровью крупных млекопитающих. Но не каждая мышь находит пищу каждый день. Когда они возвращаются в свои пещеры, те, у кого была удачная ночь, срыгивают кровь в рот менее удачливым соседям. Получатели такого пожертвования ответят тем же, когда условия изменятся в их пользу, но при этом те, кто ранее отказал им в подобной услуге, будут иметь меньше шансов получить помощь. Как пишет один обозреватель, «ключ к этому поведению „мышка мышку кормит“ лежит в умении отдельной мыши запоминать историю взаимоотношений с остальными членами колонии. Это требование к запоминанию привело к эволюции мозга летучих мышей-вампиров, которые сегодня имеют самый большой неокортекс из всех известных видов летучих мышей»."

Всё верно. Именно так и поступают охотники-бушмены. Если одному из них "подфартило" и у него много мяса, то он щедро делится едой с семьями других охотников. Когда же у него нет "фарта", его семья может неделями питаться за счёт других "фартовых" охотников.

"Эгалитаризм наблюдается почти во всех примитивных сообществах собирателей, изучавшихся где-либо в мире, которые живут в условиях, наиболее близких к тем, в которых жили наши предки 50 тысяч лет тому назад. Они пошли путём равенства не потому, что они особо благородны, но потому, что этот путь предлагает лучшие шансы на выживание. В тех условиях эгалитаризм – единственный способ выжить, как заключает археолог Питер Богуцки. Он пишет: «Во времена эпохи оледенения групповая модель социальной организации с обязательным равным распределением ресурсов была действительно единственно возможной для сообщества мобильных охотников» [Bogucki, P. The Origins of Human Society. Malden, MA: Blackwell, 1999. P. 124].

О грызне самцов за самку.

Г. П. Удалова в статье "Биологические основы полового диморфизма у животных" пишет: 

"Центральным понятием дарвиновской доктрины полового отбора стал выбор полового партнёра самками. Оно основывалось главным образом на фактах из практики животноводства и птицеводства, свидетельствовавших, по мнению Дарвина, о том, что самки наблюдают за соревнующимися самцами и выбирают себе партнёра". 

Здесь вроде бы всё понятно: самки выбирают тех самцов, у которых ярче и "экзотичнее" оперение, которые лучше танцуют и громче поют. 

Но читаем дальше: 

"Дарвин полагал, что самец может получить преимущество перед другими самцами в «соревновании» за обладание самкой посредством внутриполового и межполового отборов. В основе внутриполового отбора лежит конкуренция самцов во время различных форм противоборства (устрашающие реакции, поединки, драки и т.п.). Цель такого отбора — устранить соперника — самца своего вида, а также привлечь внимание самок. Общеизвестны примеры противостояния самцов в брачный период. Это соревнования самцов за территорию для гнездовых участков и токование у птиц, драки у амфибий, гон и бои у млекопитающих. Указанные формы поведения могут проявляться в столкновениях разной степени агрессии и эффективности: от ритуальных демонстраций и испытаний силы соперников до настоящих схваток с ранениями и даже со смертельным исходом". 

А вот тут уже ничего не понятно. Если самец тупо убивает своего конкурента и затем спаривается с самкой, то где же здесь выбор самки? Это похоже на изнасилование жены прямо на трупе её мужа. Картина становится ещё более запутанной после замечания Г. П. Удаловой о том, что "у псовых самец-доминант с внешними признаками «высокого качества» не всегда воспринимается как таковой альфа-самкой. Она отдаёт предпочтение самцу с более низким социальным статусом". Зачем же тогда кобели устраивают грызню между собой? Какой в ней смысл, если самка может отдаться кобелю, который вовсе не участвовал в грызне? Представляю себе картину, достойную кисти Сальвадора Дали: два кобеля, — у одного разорвано ухо, у другого порвана пасть, оба окровавленные и с выдранными клоками шерсти, — стоят и смотрят, как сука совокупляется с третьим кобелём.

Хотя Г. П. Удалова эпиграфом своей статьи поставила слова Оскара Уайльда — "это женщины делают нам предложения, а не мы", — статья не содержит однозначных подтверждений данного тезиса. Самки, конечно, выбирают половых партнёров, но, кажется, не везде и не всегда.

Например, куры не выбирают петухов. Кажется, петухи вовсе не нужны курам. Как всем известно, куры несут яйца и без петухов. Тем не менее, даже птенцы мужского пола, которым "без году - неделя", прыгают грудью друг на друга, "петушатся", а когда повзрослеют, ещё и кукарекают во всё горло, старясь перекричать соседских петухов. Если в курятнике два или три петуха, то самый сильный из них непременно "гнобит" более слабых, затыкает им рот, чтоб не кукарекали, гоняется за ними по курятнику и наносит им болезненные удары своим клювом; типа, "это мои куры, и я топчу их как хочу".

Греки смеются над Одиссеем.

Беотийский чернофигурный скифос с Одиссеем и Киркой. Фивы или окрестности, Беотия. IV век до н. э.; встречается датировка около 430–425 годов до н. э.

Одиссей плывёт на корабле, собранном из двух пустых винных амфор. Одиссея несёт по морю Борей, бог северного ветра. Развевающийся на ветру плащ создаёт впечатление полёта ("trip") героя, а сам он изображён полностью обнажённым. На другой стороне той же чаши показана Кирка, предлагающая Одиссею волшебный напиток. В «Одиссее» она превращает его спутников в свиней. Особенно примечательно, что Кирка изображена темнокожей женщиной. Возможно, художник хотел подчеркнуть её принадлежность к далёкому и чужому миру. Крайне неустойчивое положение героя говорит то ли о его пьяном состоянии, то ли об устремлении к волшебному напитку Кирки, то ли о желании поймать трезубцем рыбу в море, то ли о ненадёжности и шаткости его плавстредства.

Сцена напоминает полёт пьяного хирурга Жени Лукашина из Москвы в Ленинград ("Ирония судьбы, или С лёгким паром").

Об амбивалентности женской "нечистоты".

"В этнографической литературе о традиционных обществах обычно подчёркиваются существующие в них представления о «нечистоте» женщины, многочисленных запретах для неё в быту и особенно в отношении сферы священного — священных объектов и ритуалов. И часто из этого делается вывод о «бесправии» и «приниженности» женщины в таких обществах [1]", - пишет Т. Н. Дмитриева в статье "Женские роли в общении с иным миром (на материалах народов Нижнего Амура и Сахалина)".

"Прежде всего хотелось бы понять, что такое «нечистота», «осквернение». В развитых религиях это понятие, противоположное «святости», «священному», «божественному», «ритуальной чистоте». Однако, - говорит С. А. Токарев, -  «на ранних стадиях развития религии идея сверхъестественного отличается характерной двойственностью, или, как говорят, амбивалентностью: это, с одной стороны, нечто священное, божественное, с другой — нечистое, проклятое. Та и другая сторона покрывается древними представлениями о “табу”, религиозно-магическом запрете. Та и другая сторона выражается латинским словом “sacrum”, удерживая это двойственное значение и в новых европейских языках: “sacré”, “sacro”, “sacred”. Но на той ступени развития, на которой мы застаём верования восточных славян, этой амбивалентности уже нет; сверхъестественное уже расщепилось на две полярные противоположности; священное, божеское, благочестивое противостоит проклятому, нечистому, дьявольскому» [2].

В некоторых архаических культуры читается амбивалентность женской "нечистоты". В частности, А.В. Головнёв в работе «Говорящие культуры» пишет о близости и тонких оттенках восприятия «святости» и «нечистоты» у селькупов: «… неподвластная мужчине нечистота-святость <…> Если отвлечься от смутного понятия нечистоты, то место родов можно назвать священным» [3].

По мнению Т. Н. Дмитриевой, народы Дальнего Востока  также ещё в значительной степени сохраняли эту двойственность, амбивалентность по отношению к священному. Поэтому, она считает, прав Е.А. Крейнович, который использовал для таких ситуаций слово «табуированный», запретный [4].  Слова же «нечистота» или «осквернение» неизбежно несут в современном языке негативный оттенок.

Как справедливо указывала М. Дуглас, ситуация «нечистоты» возникает в связи с наличием границ и их преодолением. Процесс родов — это прохождение границы. Граница, которую преодолевает новорожденный с помощью роженицы — это граница между мирами. Женщина приводит новорожденного из иного мира в мир обычный, человеческий. Очень правильно отметила Е.В. Лярская, что женщина по природе своей связана с иным миром [5].

Женщины как носители и хранители традиции.

Ю. Г. Кустова в статье "Символы мужского и женского в традиционном костюме хакасов" отмечает элементы женского костюма, связанные с образом богини Умай. Больше всего элементов, связанных с богиней Умай, прослеживается в костюме хакасской свахи и невесты. Образ, воссоздаваемый костюмом, напоминает птицу. Прежде всего это выдающиеся широкие плечи свадебной шубы (идектiг тон — букв. «шуба с подолом»), переходящие в длинные рукава и создающие вместе образ крыльев. Дополняют ассоциации с широким взмахом крыла глубокие проймы рукавов на спинке верхней одежды (рис. 1). «Хвост птицы» формируется при помощи стяжки нижних пол шубы под коленями, когда широкий подол шубы сшивается крепкой нитью, кожаным ремешком и образует пышный подол. В такой шубе практически невозможно передвигаться, поэтому нередко сваху поддерживали с двух сторон, когда она прибывала на свадьбу. Кроме свахи, такую шубу на свадьбу надевала и сама невеста.

Рис. 1. Идектiк тон - свадебная шуба из коллекции Минусинского краеведческого музея им. Н. М. Мартьянова. 

Ю. Г. Кустова говорит, что образ птицы-женщины встречается в археологических памятниках Хакасии, причём живущие рядом с ними хакасы включают их в своё религиозное мировоззрение. В частности, ей приходилось слышать от местного населения трактовку некоторых образов, которые информанты уверенно называли богиней Умай. Это касается могильника около с. Сафронова и с. Анжилчон. На этих камнях изображён образ женщины-птицы.  При сопоставлении костюма свахи и изображений, которые у хакасов ассоциируются с Умай, можно заметить сходство образа (рис. 2–3).

Рис. 2. Изображение женщины-птицы на курганном памятнике около села Сафроново, Аскизский район, Республика Хакассия.

Рис. 3. Изображение женщины-птицы на курганном памятнике около села Сафроново, Аскизский район, Республика Хакассия. Прорисовка по фотографии автора.

О проявлениях женской скорби.

И. В. Стасевич в статье "Роль женщины в традиционной погребально-поминальной обрядности казахов" ссылается на Е. Ковалёва, который так описывал женщин, находящихся рядом с покойным до начала погребальной церемонии: «...все они (вдовы и сестра покойного. — И.С.) имеют страшный вид: распущенные чёрные, как смоль, волосы клочьями торчали в разные стороны, на макушке головы они были прикрыты у жены — небольшим чёрным платком, у сестры — белым. Надетые на них шёлковые халаты и белые рубашки были разодраны до половины живота; их лица и груди были исцарапаны ногтями. Запекшаяся чёрными струйками кровь придавала им ещё более ужасный вид. Дико и бессмысленно уставив глаза в пространство, покачиваются... женщины корпусом в разные стороны... царапают кожу на лице и руках и издают дикие нечеловеческие вопли» [1]. Г.И. Спасский отмечает, что жена, «более всех прочих его [умершего. — И.С.] любившая, исцарапывает ногтями всё лицо своё и повторяет это при всяком почти приезде стороннего человека» [2].

От этого описания веет духом глубокой архаики. Вспоминается исступление древнегреческих менад... Может быть они таким же образом оплакивали Диониса Загрея, разорванного титанами? И не так ли оплакивала Исида своего умершего брата-мужа Осириса? Мы знаем, что в древности женщины выражали свою ритуальную скорбь и по Аттису, и по Таммузу, и по Адонису...

"До дня похорон женщины — жена и близкие родственницы умершего — практически не спали, а нередко и не ели, постоянно находясь рядом с его телом", - далее сообщает И. В. Стасевич. - "Как правило, между смертью человека и погребением его тела проходило два-три дня". "Чаще всего ночь с покойным проводили женщины: вдова и ближайшие родственницы умершего. Помещение, где находилось тело, всегда оставалось освещённым. Ночные сидения около покойника у казахов назывались күзет — «охрана»."

Интересно, что причитали по покойному только женщины, а мужчины отдавали предпочтение заупокойной молитве. "Если мужчина молился о душе усопшего сам, зная слова молитвы, или приглашал для этой цели муллу или грамотного, знающего молитвы человека — молдо (мулла), то женщины чаще всего просто слушали молитву мужчин. Сами они не молились ни одновременно с мужчинами, ни после них, а по завершении молитвы или даже во время неё причитали. Мулла в течение нескольких дней два раза в день читал молитвы в юрте покойного — утром и вечером, т.е. как раз во время женских причитаний. Причитание для женщины заменяло слова молитвы, было своего рода обращением к высшим силам и являлось, по сути, тем же речевым ритуалом, что и молитва."

Получается, что в XIX веке среди казахов лишь мужчины были мусульманами, а женщины, несмотря на запрет шариата чрезмерного проявления горя [3], именно тем и занимались, то есть чрезмерным (громким) оплакиванием покойного, уподобляясь плачущим по Таммузу. Несмотря на запрет шариата, "женщины не просто оплакивали умершего мужчину, но и царапали щёки, грудь, доводили себя до истерики", - говорит И. В. Стасевич.

Ну, а где истерика, там близко и до изменённых состояний сознания. А где ИСС, там и одержимость духами... 

В связи с этим возникает вопрос о мужских ритуальных ристаниях на тризнах. В частности, мы знаем о кулачных боях и даже о поединках на мечах. Широко известна гипотеза о том, что римляне позаимствовали идею гладиаторских боёв у этрусков, подсмотрев у них ритуальные игрища во время похорон. С другой стороны, нам известны эксцессы самооскопления в культе Кибелы, как побочный результат проявлений безудержной скорби по умершему Аттису. Там, наверно, кроме мужчин, было множество женщин, которые вырывали у себя клочья волос и раздирали одежды, расцарапывали себе лица и груди, может быть даже наносили порезы какими-нибудь острыми инструментами. А мужчины просто "заражались" этим безумием и, подражая женщинам, в исступлении хватались за мечи...

----------------------------------------------------------------------------

[1]  Ковалёв Е.П. Похороны у каракиргизов (из путевого дневника) // Православный благовестник. 1894. Т. 1.11, № 22. С. 304–309.

[2] Спасский Г. Киргиз-кайсаки Большой, Средней и Малой Орды // Сибирский вестник. СПб., 1820. Ч. 9. С. 51(71)–58(78), 79(93)–110(124), 111(167)–140(196); ч. 10. С. 142(211)–164(234), 168(288)–172(292), 183(343)–188(357). ́

[3] которое является выражением недовольства волей Аллаха, ибо терпение (сабр; каз. сабыр) — высшая добродетель ислама.

Штирлиц в юбке, или Патрилокальный брак у манси.

Е. Г. Фёдорова в статье "Женское пространство в традиционной культуре северных манси" сообщает, что "в традиционном мансийском обществе имело место множество правил, регламентировавших поведение женщины в различных ситуациях. В их основе лежат представления о вредоносном воздействии женщины, связанном, во-первых, с её «нечистотой», которая базируется на физиологических особенностях, во-вторых, с её принадлежностью к чужому роду". 

Что касается «нечистоты», то она таковой являлась лишь для мужчин, потому что, как сообщает автор, "находясь во время менструаций в специальной постройке, девушка проходила и определённое обучение, связанное с сакральной сферой: жившие вместе с ней старшие женщины обучали её песням, знакомили с некоторыми мифами". Как видно, женщины не боялись «нечистоты».

Любопытно, что "женщина, вступившая в брак, должна была обязательно носить платок, поскольку ей было положено закрывать лицо платком в присутствии некоторых родственников мужа («их боги, мы закроемся»)". Это понятно: чужой род — чужие боги. Патрилокальный брак предполагает, что жена, находясь в доме мужа, должна скрывать свой тотем. Как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. 

"Обычно молодые жили в доме родителей мужа. Молодая женщина должна была осваивать новое для неё во всех отношениях пространство, включавшее в себя и общение со свекровью (рис. 1). Для женщины существовали определённые правила поведения в доме. В частности, ей запрещалось подниматься на высокие предметы, залезать на крышу (позднее, с появлением в домах чердаков — на чердак). То есть находиться над людьми и над вещами. На чердак можно было подниматься маленьким девочкам или старухам, но, как правило, они этого не делали, поскольку там хранились культовые предметы, которые, как считалось, можно нечаянно потревожить".

Рис.1. Свекровь и невестка. Свердловская область, юрты Курикова. 1987 г. Фото автора. МАЭ РАН. № И-2125-99.

О предсвадебных причитаниях невест.

"Нежелание выходить замуж, а заодно разрывать связь с родительской семьёй и миром детства, осталось зафиксированным в народных традициях известных как свадебный причет – исполнение невестой жалобных криков-песен о тяжёлой доле и нежелании расставаться с домом, и по наблюдениям этнографов, эти причитания были родственны с другими причитаниями - похоронными. Надо думать, параллели и атмосфера ритуалов были заданы неспроста: исторически девочки не очень хотели замуж.

Многое в этой традиции позволяет думать, что [патрилокальный] брак не был желанным шагом женщин. Все эти архаичные брачные обряды подсказывают и то, что далеко не все женщины безропотно подчинялись патриархальной культуре. Обращает внимание и факт наличия у самых разных народов легенд о девушках, не желавших выходить замуж, за что в итоге их либо убивали отцы, либо они превращались в чудовищ (как греческая Сцилла, по одной из версий), - такие легенды могли быть механизмом влияния на сознание маленьких девочек.

Свадебный причет бывает двух видов: индивидуальный (причитает невеста) и групповой (причитают и все её близкие женщины), при этом считается, что групповой причет (по крайней мере, для русского Севера) – архаичнее индивидуального, а «индивидуальное голошение - возможно, один из самых поздних этапов в эволюции плачевой системы» [1]. Что характерно, мужчины в свадебных причетах никогда не участвуют. Это также может указывать на древнюю противоположность их ролей в этом процессе: конкретная женщина изымалась из женской группы по предварительному сговору мужчин (мужских родственников невесты с женихом из другой группы), и этому факту противилась не только сама невеста, но и все её подруги.

Мужской стёб. Ян Сандерс ван Хемессен - Плачущая невеста. 1540 год. 

В одном шаге от матриархата.

"Когда было сказано, что после инициаций юноша становился полноценным мужчиной, это было неполной правдой. В действительности инициации открывали юноше возможность вступления в брак – и только после обретения жены юноша становился полноценным мужчиной. Статусный рывок в жизни молодого мужа характерен для всех культур. Джейн Коллиер и Мишель Розальдо в большой статье 1981 года подробно описали преимущества брака для молодого бушмена [1]. Пройдя обряды инициации и убив первую крупную дичь, он всё ещё относился к не очень высокой категории холостяков. Ему ещё было необходимо найти девушку и расположить её родителей, чтобы те согласились выдать дочь за него. Традиционно такое «располагание» родителей состоит в обязанности многие месяцы или даже годы добывать для них дичь, что называется отработкой за невесту (brideservice).

Чем брак так привлекает мужчин, что они готовы прилагать ради него столько усилий? Как муж он будет иметь жену, обеспечивающую его многими вещами: она построит ему хижину у центра лагеря и будет поддерживать очаг, на котором будет готовить еду из продуктов, которые ежедневно собирает сама. В хижине, построенной женой, взрослый бушмен сможет принимать гостей как хозяин. Но главное, что брак даёт мужчине возможность играть активную роль в политической жизни группы. Для того, чтобы стать полностью взрослым с правом голоса в решении общих вопросов, то есть стать социально равным с другими взрослыми мужчинами, мужчине нужна жена.

Престиж обладания женой универсален. Везде «полноправным членом социума мужчина становился только после заключения брака. Остаться холостяком считалось позорным. Холостяки продолжали пребывать в статусе мальчика», подчёркивают антропологи [2]."

В общем, "отсутствие жены каким-то образом лишает мужчину претензий на власть", - делает заключение Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность".

Интересно, что многожёнство увеличивает претензии мужчины на власть. Как будто властные полномочия исходят от количества жён. "Пожалуй, для всех обществ охотников-собирателей характерно многожёнство среди мужчин высокого статуса. У австралийцев это общая культурная практика. Всякий австралийский абориген по достижении зрелости стремился обладать женой, да не одной, а сразу несколькими. Как правило, многожёнцами оказывались уже старые мужчины. При этом «нельзя объяснить хозяйственными нуждами стремление пожилого обладателя семи жён, из которых четверо молоды и здоровы, заполучить в жёны ещё и двенадцатилетнюю девочку или же попытки шестидесятилетних мужчин обеспечить за собой девочек, только что появившихся на свет», пишет австраловед О. Ю. Артёмова [3]. «Чем выше статус мужчины, тем больше женщин он мог взять себе в жёны. Многие влиятельные мужчины имели одновременно по 10-12 жён».

Мужские инициации как "столп и утверждение" патриархата (2).

Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность" настаивает на том, что сердцевиной мужских инициаций является создание мужчин без участия женщин. "В этом ключ к пониманию инициаций - в полном разрыве с женщинами". 

"Одной из последних – и при этом наиболее глубоко и качественно – применивших эту концепцию была Алетта Бирсак [1]: изучая инициации папуасов пайела и привлекая материалы по другим папуасским народам, она обнаружила всё, о чём сказано выше. «Мужская инициация и подобные ритуалы являются политическими аренами патриархальной практики, в которой патриархат партеногенетически воспроизводит себя», пишет Бирсак. «Конечным референтом этих обрядов является вовсе не жизненный цикл, а патриархальная система, которую обряды не столько отражают, сколько воспроизводят». Создание Мужчины усилиями других мужчин антрополог описывает удачным термином партеногенетическая петля, означающим рождение нового человека без сексуальной связи и то, что мужчины из поколения в поколение непрерывно воссоздают друг друга. Всё это обходится без женщин. То, что родила женщина, надо убить и переработать. «Женщины никогда не рожают мужчин; они рожают младенцев мужского пола… В мужской инициации мужчины переделывают детей женщин в своих собственных… Поскольку мальчик повторно воспроизводится как потомство патриархов, ритуал касается воспроизводства мужского господства».

Поскольку одним из элементов мужских инициаций является имитация женской способности рождать новую жизнь, Бирсак замечает, что эти обряды резонно было бы называть обрядами присвоения, а заодно и то, что представления  об обрядах перехода, разработанные ван Геннепом и Тёрнером, требуют корректировки. И это ещё раз говорит в пользу того, что ритуально перенимая «менструацию» или «репродуктивную способность», мужчины не стремятся показать своё тождество с женщинами, а именно что отнимают эти функции у них, чтобы обходиться совсем без женщин, показать свою полную самодостаточность. Кабо отметил ту же «партеногенетическую петлю» в мифологии австралийцев, указав, что везде мужчины ведут свой счёт от некоего мистического «отца»: «Представление о высших существах как источниках жизни, творцах вселенной и самого человека выразилось в том, что архаические охотники часто называют их "отцами". Аборигены юалайи и камиларои говорят о высшем существе Байаме "Отец", "Наш отец". Дух Дженги пигмеев бака, сначала убивавший юношей, а затем возвращавший к жизни, затем представлял их публике: «Вот, я пришёл показать вам моих детей, этих детей, которых я произвёл на свет» [2].

По мнению Роджера Кизинга, «Парадигма Дюркгейма, рассматривающая ритуал как укрепление социальной интеграции и, в конечном счёте, как празднование самого общества, может быть применена к мужским ритуалам нагорья [Новой Гвинеи] только с натяжкой: ритуалы празднуют не единство и силу общества, а единство и силу мужчин. Они празднуют и укрепляют мужское господство перед лицом видимой силы женщин создавать и поддерживать жизнь, а также перед лицом связей между мальчиками и их матерями, которые должны быть разорваны для поддержания мужской солидарности и господства. Физический контроль женщин над репродуктивными процессами и эмоциональный контроль над их сыновьями должны быть преодолены политикой, тайной, идеологией и драматизированной мужской властью» [3].

Папуасы отнимали мальчиков у матерей и в течение нескольких дней истязали до крови, веря, что с этой кровью выходит и некая вредоносная женская субстанция, передавшаяся мальчику от матери. После этого ребятам с матерью ещё долгое время было запрещено говорить, касаться и даже смотреть на неё. Именно это и является одной из целей посвящения в мужчины: жестоко разорвать любящие материнские объятия. Под покровом ночи мужчины врывались в хижину и силой вытаскивали напуганного ребёнка, чтобы в течение какого-то времени проводить мучительные истязания. У разных народов описаны случаи, когда матери даже пытались отстоять своих сыновей и вступали с мужчинами в противостояние, но, впрочем, всегда получали отпор: матерей «бьют так сильно, что они падают на землю» [4]."

Отвратительный патриархат.

Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность" пытается доказать изначальность, примордиальность патриархата. Он полагает, что на заре человеческой истории, в эпоху палеолита, охота на мамонтов положила разделение между мужчинами и женщинами. Мужчины занимались "делом", они добывали горы мяса, в то время как женщины занимались "фигнёй" всякой, пелёнками-распашонками.

"Иначе говоря, гендерную дихотомию «мужское - женское» можно выразить более адекватно как «главный - второстепенный». Мужчины – это те, кто делают самое важное, но не с точки зрения объективной полезности, а с точки зрения культурных ценностей, регулируемых вопросами престижа.  Объективно важно добывать пропитание, но этим будут заниматься женщины, а повышающая личный престиж охота и сакральные контакты с духами первопредков важны именно с точки зрения культуры, и потому этим занимаются мужчины. Если можно сказать, женщины занимаются бренным, а мужчины – священным.

Между «главными» и «второстепенными» членами иерархии просто обязано было возникнуть и определённое эмоциональное наполнение, которое ближе всего можно выразить терминами «презрение» и «пренебрежение» (со стороны мужчин).

Презрение к женщине может выражаться во множестве нюансов, в бытовых мелочах, которые далеко не всегда очевидны. Это может проявляться в питании: в его качестве и в самом процессе. Даже в начале XX века в крестьянских семьях Европы обычным делом было, что «лучшие куски мяса получали лишь мужчины, а женщины довольствовались кусками худшего качества» [1]. Тенденция эта, конечно, весьма древняя. Исследование костей китайцев 3-4 тысячелетней давности показывает, что женщины питались хуже мужчин, отчего страдали заболеваниями костей, вызванными недостатком железа и витаминов [2]. Несмотря на то, что в хозяйстве той эпохи уже были одомашненные коровы и овцы, в рационе женщин преобладала в основном растительная пища, а мясо употребляли мужчины. Археолог Анн Ожеро, специалист по культуре линейно-ленточной керамики – неолитических земледельцев Центральной Европы, – однозначно утверждает, что около 7000 лет назад питание женщин было хуже [3]: мужчины потребляли больше животного белка, тогда как женский рацион состоял в основном из злаков, что проявлялось в более частых случаях кариеса. Аналогичное Ожеро отмечает и для анатолийского Чатал-Хююка: сам факт большей частоты кариеса у женщин указывает на царившее там «пищевое неравенство». Особенно примечательно, что в культуре линейно-ленточной керамики плохое питание было характерно не для всех женщин, а в первую очередь именно для пришлых (определяется анализом стронция) – то есть тех, кто с наибольшей вероятностью были жёнами местных мужчин. Исследователи прямо предположили, что такие женщины могли быть захвачены силой [4].

У эгалитарных охотников-собирателей Южной Индии малапантарам «мужчины, как правило, получают самые отборные куски» [5], аналогичное и у считающихся эгалитарными африканских хадза: «мужчины потребляют рацион более высокого качества, чем женщины» и в целом едят больше мяса [6]. У некоторых австралийских аборигенов «женщины, независимо от их возраста или репродуктивного статуса, обычно получали меньшую долю мяса, чем мужчины; и им часто не разрешалось есть животный жир. Порядок приоритета распределения пищи - старики, охотники, дети, собаки и женщины» [7]. У южноамериканских индейцев (например, кубео) женщины также ели после мужчин. У многих охотничьих народов лучшие куски добытой дичи (как правило, это самые жирные куски) считаются мужскими – женщинам их нельзя. Даже у известных своим равноправием хадза есть ритуал, в секретной обстановке которого мужчины поедают самые жирные куски добытого мяса, считающиеся священными, - женщины на ритуал не допускаются под угрозой изнасилования и смерти".

Конечно, при желании можно было бы собрать столько же, и даже больше, свидетельств, доказывающих обратное, то есть одинаковое питание мужчин и женщин в архаических обществах, но, ладно, пусть будет так. 

"Выше нельзя ниже".

"В древней культуре закрепилось символическое подчёркивание мужского превосходства и пренебрежительного отношения к женщине. Ярким примером этого является пространственная градация: у многих народов женщине ни в коем случае нельзя оказываться выше мужчины, быть над ним. Контакт мужчины хотя бы с такой низовой частью женщины, как её штаны или юбка, также угрожает мужчине утратой силы. У некоторых групп цыган удар женской юбкой по лицу мужчины означает потерю чести. И судя по всему, дело не столько в самой юбке, а именно в том, что низовая часть женщины оказалась на уровне мужского лица. Как известно, в некоторых городах цыгане образуют целые посёлки, но расселение их при застройке этого района высотками часто наталкивается на трудности, поскольку цыганам жить в многоэтажном доме сложно: цыганскому мужчине нельзя находиться ниже женщины, а в городской высотке есть почти стопроцентная вероятность, что в одной из квартир выше окажется женщина. Здесь символизм презрения к женщине, её подчинённого положения «внизу» просто очевиден. У дагестанцев при сборе фруктов мужчины должны срывать плоды с ветвей, а женщины - подбирать под деревьями. Поверье, что женщине нельзя оказываться над мужчинами, характерно как для скотоводов, так и для охотников. У манси женщине поэтому запрещено даже подниматься на крышу или чердак. Женщине даже «запрещалось задевать все предметы, которые могли  быть подняты до уровня плеча и выше» [1] – то есть снова запрет даже на достижение уровня мужского лица. У некоторых народов Западной Африки «женщине запрещено забираться на пальму за кокосами» в том числе и потому, что это «оскорбительно для мужского достоинства» [2]. Ассоциация женщин с «низом», а мужчин — с «верхом» отмечена и у бушменов [3]", - сообщает Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность".

Старые песни о главном.

Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность", касаясь менструального табу, в основном говорит всякую чепуху, но, тем не менее, иногда среди мусора встречаются и перлы.

"Надо заметить, - пишет он, - что как с менструирующей, так и с роженицей, несмотря на их изоляцию, продолжают контактировать другие женщины – подруги или родственницы, ухаживающие за ней, - и это говорит о том, что женщина в это время опасна в первую очередь для мужчин, а не для женщин".

Верное замечание. Несмотря на изоляцию, менструирующие женщины контактируют с другими женщинами. А если верно предположение о том, что в далёком прошлом менструальный цикл женщин, живших в одной деревне, мог быть синхронизирован со сменой фаз Луны (менструа́льная синхро́нность, также известная как эффе́кт Маккли́нток), то у женщин месячные наступали одновременно и они "уходили в отпуск" коллективно, образуя женский "междусобойчик". Этот "междусобойчик" представлял собой первую структуру в человеческой истории, задолго до появления "мужских домов". Кстати, "мужские дома" можно рассматривать под этим углом зрения  как некое подобие "женских домов", то есть менструальных хижин. "Женские дома", где регулярно собирались женщины, были той самой первобытной основой, на которой строилось всё здание матриархата. Это и понятно: как я уже говорил, пятеро человек, структурированных в банду, легко установят свою власть в деревне, где каждый живёт сам по себе, по принципу "моя хата с краю, я ничё не знаю". Именно поэтому авторитарные государства-суперструктуры, установив своё господство, репрессируют все независимые общественные структуры.

Очевидно, рано или поздно мужчины сделали открытие, что сила женщин в их солидарности. И потом, уже исходя из этого открытия, они начали выстраивать свою мужскую солидарность. Они её выстраивали путём обособления от всего женского. В этом отношении патриархального мужчину можно сравнить с человеком, вырезанным из цельной глыбы каменной соли. Для него пагубно всякое соприкосновение с женской "влажной" стихией. "Дело не в угрозе контакта с «иным миром», а в угрозе мужским навыкам и мужской природе как таковой", - верно замечает П. Соболев.

Против сакрализации охоты.

Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность" пишет:

"Анализ ритуально-магических аспектов охоты, включая и полагание охотника полноценным специалистом магической сферы, приводит антропологов к мысли, что «охота - это не просто элемент ритуала. Она сама есть ритуал» [1]. Охота, несомненно, была главным престижным занятием древнего человека, и есть все основания полагать, что когда-то она даже воспринималась священной деятельностью, как воинственное столкновение двух миров (природы и культуры), где Мужчина героически отстаивал свой мир и заодно добывал трофеи. Существование спектра ритуалов и табу, сопровождающих охоту, указывают именно на это: Мужчина взаимодействовал с Иным миром. Распространённое приписывание образу охотника мистических способностей также говорит в пользу того, что осмысление охоты было близко к сакральному".

П. Соболев натягивает сову на глобус, подгоняет реальность под собственные фантазии. Ну где это видано, чтобы к охотникам обращались за помощью в излечении людей? На самом деле, люди обращаются за помощью к шаманам, потому что шаманы связаны с духами, с духовным миром. Шаманы, в отличие от охотников, взаимодействуют с Иным миром и являются полноценными специалистами в магической сфере.

Охота не может быть близкой к сакральному по чисто моральным соображениям. Сам же П. Соболев ссылается на Нериссу Рассел, которая заключает, что «охота на мамонтов и мастодонтов осуществлялась скорее из бравады и стремления к престижу, чем из рациональных расчётов калорийности» [2]. То есть, древнего мамонта можно приравнять к современному дорогому автомобилю; первобытный мужик, из бравады и стремления к престижу, убивал мамонта, а современный мужчина из тех же побуждений покупает себе "Тойоту" или "Мерседес-Бенц". Как "Тойота" приближает человека к сакральному? — Никак.

П. Соболев, говоря о том, что в антропологии зародилась гипотеза мужского хвастовства или выпендривания (showing off ) [3], приводит характерный пример из жизни пигмеев мбути.

"Как известно, пигмеи охотятся и на слонов, но делают это очень редко. Почему? Да потому что в этом нет необходимости: пигмеям хватает и другой еды, включая дичь поменьше (антилопы, окапи и дикие свиньи), а в целом же до 70% пропитания приносит женское собирательство. Убийство же слона даёт шанс для бравады, демонстрации охотничьей удали и повышения личного престижа – для этого отдельные представители готовы потратить несколько дней на выслеживание слоновьего стада. Если послушать самих пигмеев, то они прямо признают, что убивают слонов для утверждения собственного величия. Натуралистка Энн Патнем описывала тот редкий случай, когда престарелый пигмей сразил слона, и объяснение героя было таким:

Гавайские амазонки.

Павел Соболев говорит, что борьба женщин за свои права отнюдь не зародилась в XIX веке (феминизм) – нет, скорее всего, борьба эта случалась и в древности, и, вероятно, не один раз; так или иначе женщины всегда противились мужскому господству. Наиболее ярким примером женского «восстания» являются гавайцы, в культуре которых случилась буквально революция. В традиционном обществе Гавайских островов XVIII-XIX веков, каким его застали европейцы, было выражено мужское господство: с точки зрения идеологии мужчины определялись как священные (капу), а женщины как нечестивые (ноа). Женщинам запрещалось есть вместе с мужчинами, им запрещалось посещать храмы, вождями обычно были мужчины и правом наследования имущества также обладали только мужчины. Но был ряд сфер, где женщина выступала с мужчиной на равных, - например, в среде аристократии женщина также могла наследовать должность, если была первенцем. И вот, после смерти очередного вождя в 1819 году в ходе удачно проведённых интриг представительницы аристократии способствовали отмене древних религиозных табу, принижавших положение женщины. Мать будущего вождя Каауману на церемонии вступления своего сына в должность объявила, что будет править вместе с ним, и добавила, что все желающие следовать старым табу, могут это делать, «но что касается меня и моего народа, то мы намерены быть свободными от табу. Мы намерены, чтобы пища мужа и жены готовилась в одной печи, и чтобы они ели из одного калебаса. Мы намерены есть свинину, бананы и кокосы [жертвенные продукты, ранее запрещённые для женщин], и жить так, как живут белые люди» [1]. Затем в течение всего нескольких недель или месяцев боги, вожди и мужчины были десакрализованы: храмы были осквернены, статуи богов сожжены и брошены в море. Мужчины и женщины были определены как равные.

Гавайские "амазонки".

---------------------------------------------------------------------------

[1] Ortner, Sh. (1990). Gender Hegemonies // Cultural Critique, No. 14, The Construction of Gender and Modes of Social Division II (Winter, 1989-1990), pp. 35-80.

Мужские инициации как "столп и утверждение" патриархата.

Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность" верно указывает на мужские инициации как на "столп и основание" патриархата. Я лишь не согласен с ним в том отношении, что он пытается отодвинуть этот "столп" как можно глубже в историю, ко временам более 50 000 лет назад. На мой взгляд, этот ритуал появился сравнительно недавно по историческим меркам. 

Здесь надо сказать пару слов о самом ритуале. Как мы знаем, женские инициации или шаманские инициации происходят всегда на индивидуальном уровне. Для посвящения вполне достаточно одного "учителя" и одного "ученика"; толпе здесь делать нечего. В результате тех или иных психо-технических практик (пост, уединение, сенсорная депривация) посвящаемый как бы "умирает", и когда он находится в изменённом состоянии сознания, дух "накатывает" на него и он обретает сверхъестественные "дары духа", о которых сообщается в исследованиях шаманизма. Вот такого рода инициации, может быть, столь же древние, как род человеческий, то есть около 50 000 лет. Но те инициации, о которых рассказывает Павел Соболев, не имеют ничего общего с духовными дарами. Он многократно подчёркивает, что целью этих ритуалов было запугивание женщин. Мужчины некоторых австралийских народов совершенно не скрывали, чему в действительности служат их ритуалы с гуделками. Они говорили этнографам, что это «всего лишь средство держать маленьких мальчиков и наших женщин в повиновении» [1]. И в этих циничных признаниях аборигенов я вижу явный признак деградации ритуала. Может ли такая очевидная "обманка", "подделка", если не сказать "подъ**ка", длиться 50 000 лет? Сомневаюсь я, однако...

Далее я приведу интересный пассаж из монографии П. Соболева.

"У западной группы пигмеев ака в посвящениях юношей принимал участие дух Эдженги (Ejengi), которым становился один из мужчин, с головы до ног обвешанный полосками рафии. В ритуале Эдженги танцевал в окружении уже посвящённых мужчин, которые и ограждали его от толпы женщин и детей - считалось, что прикосновение к этому духу для них смертельно. Вера в опасность Эдженги настолько сильна, что женщины и дети обычно разбегались при его приближении, и однажды юная пигмейка от страха даже потеряла сознание. «Страх, который создаёт Эдженги, также является частью мужской идентичности», отмечает антрополог Джером Льюис [3]. «Акцент ритуального общества Эдженги делается на развитии мужской силы в противовес женской… Эдженги наделяет посвящённых социальной, религиозной и экономической властью. Социальная власть получается из великой солидарности, достигнутой между мужчинами благодаря участию в Эдженги» [4]. Интересно, что некоторые авторы утверждают, будто женщины ака других районов духа Эдженги не боялись и даже откровенно смеялись над ритуалом, считая, что так мужчины просто их дурачат, что может говорить о локальной десакрализации мужского культа (аналогичное наблюдалось и в некоторых регионах Меланезии)."

Этот пигмейский Эдженги подозрительно поход на Крампуса из фольклора альпийского региона, который пугает непослушных детей и наказывает их. "Традиционно мужчины наряжаются в наряд Крампуса в течение первой недели декабря, а особенно в ночь с 5 на 6 декабря и бродят по улицам, пугая детей цепями и колокольчиками", - сообщается в Википедии.

Крампус. Открытка начала XX века.

О книге Павла Соболева "Патриархат: истоки и древность".

"Известно, что у ближайших к человеку приматов шимпанзе самки обычно покидают группу, в которой родились, и в поисках спариваний уходят в другие группы. Самцы этот процесс не контролируют. Человек же когда-то поставил эти женские перемещения между группами под мужской контроль", - пишет Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность". 

А вот известные антропологи думают иначе. М. Л. Бутовская и Л. А. Файнберг сообщают следующее (У истоков человеческого общества (Поведенческие аспекты эволюции человека). - М.: Наука. 1993. С. 85):

"Характерной чертой стада обезьян различных видов является большая стабильность женской его части и подвижность мужской. Самки всю жизнь остаются в том стаде, где они родились, напротив, самцы, как отмечалось на примере мартышек, павианов, макаков, систематически переходят из одного стада в другое."

И ещё (с. 88): "Существенную роль в функционировании группы как единого целого у приматов играют родственные связи особей по материнской линии. Эти связи поддерживаются в течение всей жизни и носят следы полового диморфизма. У макаков детёныши-самки наследуют ранг, близкий к рангу матери; родственные самки представляют собой стабильное ядро группы. Самки, а не самцы, являются активными и последовательными инициаторами при делении группы (Ehardt, Bernstein, 1986). Матрилинейность, несомненно, — важнейший фактор внутригрупповой интеграции и механизм структурирования социальной системы. Её следует рассматривать как универсальную черту сообществ приматов (Wilson, 1975)". 

Как видно, построения Павла Соболева не выдерживают ни малейшей критики. Его умозрительный "патриархат" не соотносится с историческими реалиями. Он далее пишет: "Высказывалась и мысль, что ближайшие родственные человеку обезьяны потому патрилокальны – то есть самцы остаются в стаде, где родились, а самки свободно уходят в другие стада, - потому что самцы разных групп весьма агрессивны друг к другу, и в случае перехода им грозит смерть. Это снова может говорить о древней конфликтности предков человека".

Диаметрально противоположное мнение мы читаем у Роберта Сапольски («Игры тестостерона и другие вопросы биологии поведения»):  "…большинство сообществ приматов Старого Света, в числе которых и павианы, - матрилокально: самки проводят всю жизнь, окружённые родственницами, в той стае, которой родились. Самцы же обычно оставляют «родное» племя примерно в возрасте полового созревания, отправляясь в неизведанные края попытать счастья в новой стае. Это распространённая для большинства социальных видов схема: один из полов мигрирует, чтобы избежать близкородственного скрещивания. И, …, удивительное свойство таких миграций у приматов в том, что они добровольны, в отличие от многих других видов, у которых главный производитель вытесняет молодых самцов при первых признаках полового созревания, то есть при первых признаках конкуренции. Приматы уходят добровольно: они чувствуют этот зов, эту тягу к странствиям, и им нестерпимо хочется оказаться где угодно ещё, только не в знакомой и надоевшей родной земле". 

Охотники — не троглодиты.

Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность" подчёркивает, что "отношение к женщине у собирателей <...> колеблется в диапазоне от очевидного презрения до – в лучшем случае – роли второстепенного персонажа на фоне мужчины, но никогда не достигает его положения". Доказательству этого всецело посвящена его книга.

Посмотрим, что он пишет.

"Нередко охотники поедали лучшее мясо прямо на месте, а в лагерь несли лишь остатки. Исаак Шапера описывал традиции потребления дичи бушменами !кунг. Всё мясо, добытое стрелой, является табу (soxa), и его нельзя есть до тех пор, пока его не попробует один из статусных мужчин (гейкойб). «Печень, однако, съедается мужчинами сразу же после того, как животное было разделено, и, таким образом, исключается из сферы действия soxa для мужчин, но для женщин это soxa» [Schapera, I. 1930. The Khoisan Peoples of South Africa: Bushmen and Hottentots. London: George Routledge and sons.: page 99]. При этом для женщин в принципе существует единственная часть туши, которую можно есть, - так называемая часть ное-ди (ǂnoe-di), которую женщины могут разделять и с детьми. Считается, что если женщины съедят какое-либо другое мясо, кроме ное-ди, то впоследствии яд стрелы не потечёт после попадания в животное, а значит, испортит охоту".

Значит, согласно утверждению Павла Соболева, мужчины-охотники поедали лучшее мясо прямо на месте, а в лагерь, женщинам и детям, приносили лишь объедки [1].

А теперь читаем о главном табу охотников.

Крис Найт в своей монографии "Blood Relations. Menstruation and the Origins of Culture" отмечает один очень интересный обычай традиционных обществ охотников и собирателей, согласно которому добытчик еды вкушает пищу лишь в самую последнюю очередь.

"Хьюго Рид в общих чертах писал об индейцах округа Лос-Анджелес, что у охотников, особенно у молодых, «были свои особые суеверия»: «Во время охоты они никогда не пробовали еды; а по возвращении не пробовали то, что сами убили, считая, что тот, кто ест свою дичь, вредит своим охотничьим способностям». Среди хуанено на юге правило, согласно которому охотник не должен есть свою дичь или рыбу, соблюдалось неукоснительно. «Нарушение этого правила вело к неудаче и, возможно, к болезни» (Kroeber). Эти индейцы фактически использовали особый глагол pi'xwaq, означающий «заболеть от поедания собственной добычи». Францисканский миссионер Боскана (1846) в самом начале осуждал подобные верования как «нелепые», отмечая, что «охотники на оленей никогда не могли употреблять в пищу оленину, добытую ими самими, а только ту, которую добыли другие, по той причине, что, если бы они это сделали, им бы больше не удалось добыть». Рыбаки придерживались той же точки зрения в отношении своей рыбы. «Но ещё более странным, — продолжал Боскана, — был обычай среди молодых людей, отправлявшихся в лес на поиски кроликов, белок, крыс или других животных. Им приходилось брать с собой товарища, потому что тот, кто убил дичь, не мог её есть – если же и ел, то через несколько дней начинал жаловаться на боли в конечностях и постепенно истощался. Поэтому двое отправлялись вместе, чтобы обменяться результатами своей вылазки. О южнокалифорнийском Луизефио Крёбер пишет, что когда человек убивал оленя или кроликов, он приносил их в лагерь: тогда люди ели мясо, но он сам не принимал участия. Если бы он съел мясо убитых им животных, даже совсем немного, он не смог бы убивать других.