Пережитки матриархата у евреев.

"История того, как Иаков служил ради своих жён, служит наглядным подтверждением существования обычая «бина» (матрилокального брака). Чтобы получить право стать мужем, Иаков был вынужден семь лет прослужить Лавану, прежде чем ему позволили жениться на Лии, а затем ещё семь лет — ради Рахили; кроме того, от него потребовали ещё шесть лет службы, прежде чем он смог получить свой скот [Gen. xxx, 18–30; xxxi, 14, 41]. Впоследствии, когда Иаков захотел уйти вместе со своими жёнами и детьми, Лаван возразил: «Дочери — мои дочери, дети — мои дети» [Gen. xxxi, 43]. Согласно патриархальному обычаю, дочери после замужества должны были отделиться от своего отца и перейти в род мужа. Подобное заявление со стороны отца свидетельствует о подчинённом положении мужа в семье жены: род супруги сохранял контроль над ней самой, над рождёнными в браке детьми и даже над личным имуществом мужчины — что было характерно для поздних форм матриархата. Даже в тех случаях, когда брак не носит матрилокального характера и жена переходит в дом мужа, её родне полагается компенсация. Так, когда Авраам искал жену для Исаака, посланник привёз дары, чтобы побудить невесту покинуть родной дом; при этом подарки предназначались не отцу невесты, а её матери и брату [Gen. xxiv, 5, 53]", - сообщает Кэтрин Хартли в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy", после чего она задаётся вопросом: "как же объяснить подобные обычаи"? 

Очевидно, их можно объяснить лишь как "пережитки" более древнего общества, в котором существовали матрилокальные браки. В этом отношении древнееврейские обычаи, зафиксированные в Библии, удивительно похожи на обычаи до-исламского населения Аравии. В обществах, находящихся на переходном этапе — где материнское право (матриархат) соперничает с отцовским правом (патриархатом), — можно встретить как матрилокальный брак («бина»), так и брак, основанный на выкупе.

"Предписание, содержащееся в Книге Бытия (2:24) — «Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей», — несомненно, отсылает к ранней форме брака, основанной на материнском праве, при которой муж покидал свой род и переходил жить к жене, в её общину. Мы видим, как Самсон навещает свою жену-филистимлянку, которая осталась жить со своим народом [Judges xv, 1]. По-видимому, обязанность кровной мести также лежала на родственниках по материнской линии (Судьи 8:19). У евреев отец не наследовал имущество сына, а дед — внука; это указывает на времена, когда дети не принадлежали к роду отца [Numb., xxxii, 8–11. See Letourneau, Evolution of Marriage, p. 326.]", - продолжает Кэтрин Хартли.

Ложная интерпретация захоронения?

В продолжение предыдущей статьи "Женщины как организаторы и руководители домохозяйства".

Вчера я пришёл в выводу о том, что в неолитических земледельческих обществах всё держалось на женщинах. Они являлись организаторами и руководителями хозяйственной деятельности. Заготовка продуктов впрок, дубление шкур, прядение, ткачество, окрашивание тканей — всё это было делом женских рук. Именно они выполняли основную часть тяжёлых полевых работ; они были самыми усердными работниками и наиболее полезными членами общины. Это давало им существенное преимущество: "мужчина дважды подумает, прежде чем ставить под угрозу источник своего пропитания".

А сегодня я наткнулся на статью ‘It’s really a horror.’ Bones from across Europe suggest Stone Age ritual killings. 

"В 1984 году во французской долине Роны судебный антрополог Эрик Крюбези обнаружил скелеты трёх женщин в сооружении эпохи каменного века, напоминающем по своей конструкции зернохранилище. 

На этом месте, известном как Сен-Поль-Труа-Шато (возраст находки — 5600 лет), одна из женщин лежала на боку, слегка подогнув колени. Две другие находились в неестественных позах под каменным навесом; поверх их тел были навалены обломки жерновов. 25-летний исследователь, только что окончивший медицинский факультет, не мог понять, как объяснить столь странное расположение костей. «Мне казалось, что это уникальный случай», — вспоминает Крюбези.

Женщины как организаторы и руководители домохозяйства.

Описание первобытного разделения труда между полами дал представитель австралийского племени курнаи в беседе с Физоном и Хауиттом; его слова цитируют довольно часто: «Мужчина охотится, бьёт рыбу, воюет и бездельничает — всё остальное делают женщины». Это можно считать вполне точным отражением того, как распределялись трудовые обязанности между полами у первобытных народов. 

В Африке мы до сих пор сталкиваемся примерно с таким же разделением труда. «Вся основная работа ложится на плечи женщин — это повсеместное явление: они возделывают поля, сеют зерно и собирают урожай. На них же лежит весь труд по строительству жилищ, помолу зерна, варке пива, приготовлению пищи, стирке — словом, они заботятся практически обо всех материальных нуждах общины. Мужчины же пасут скот, охотятся, ходят на войну, а также проводят немало времени на советах, обсуждая текущие дела» [Macdonald, “East Central African Customs,” Journal Anthropological Institute, Feb. 1890, p. 342.].

Кэтрин Хартли подчёркивает, что при таком устройстве общества преимущество было на стороне женщины, а не мужчины.

Опираясь на домашний очаг — или укрытие, ставшее зачатком осёдлого образа жизни, — и движимые острым чувством необходимости, женщины взяли на себя роль организаторов и руководителей хозяйственной деятельности. Очень медленно, шаг за шагом, они совершали важнейшие открытия: семена, попавшие в землю, прорастали, положив начало земледелию. Растительный мир щедро вознаграждал женщин за их труд, и они начали делать запасы пищи. Одно изобретение следовало за другим, расширяя возможности женщин. Появились прирученные животные — возможно, принесённые охотниками из лесов. Со временем было открыто использование огня (неизвестно как, но именно женщины стали хранительницами этого источника жизни). На смену гротам и пещерам пришли шатры, хижины и дома — зачастую построенные самими женщинами. 

О браках переходного периода.

"В эпоху доисламской Аравии (джахилии) женщины имели право прогнать мужа; процедура выглядела так: «Если они жили в шатре, то поворачивали его другой стороной — например, если вход был обращён на восток, его разворачивали на запад. Увидев это, мужчина понимал, что его прогнали, и внутрь уже не входил». Шатёр принадлежал женщине: муж допускался туда лишь по её доброй воле", - сообщает Кэтрин Хартли в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy".

Кэтрин Хартли говорит, что переход от матриархата к патриархату произошёл не сразу; существует множество примеров переходного периода, когда старые обычаи вступают в противоречие с новыми. У многих народов обе формы брака — матрилинейная (связанная с материнским родом) и патриархальный брак-покупка — сосуществуют одновременно. 

На Суматре существует форма брака, называемая «амбел-анак» (ambel-anak) — это матрилинейная форма; однако есть и другая, известная как «джудур» (djudur), при которой мужчина фактически покупает жену, делая её своей полной собственностью. Существует сложная система выплат, от которой зависит право мужа забрать жену в свой дом. Если выплачена вся сумма, женщина фактически становится рабыней мужчины. Если же — что случается довольно часто — муж не может внести основной платёж или испытывает с этим трудности, он становится должником семьи своей жены и, по сути, превращается в раба: весь его труд принадлежит семье супруги, при этом долг не уменьшается и должен быть выплачен полностью, прежде чем мужчина сможет вернуть себе свободу [Marsden, History of Sumatra, pp. 225–227].

В Африке, где распространена матрилокальная форма брака (так называемый брак «бина» — beena), при которой муж работает на семью жены и проживает в ней, семьи зачастую готовы — при условии получения соответствующего вознаграждения — позволить мужчине увести женщину с собой или забрать свою жену (состоящую в браке «бина») в собственный дом. У народов ваяо и манганья, населяющих возвышенности Шире к югу от озера Ньяса, мужчина после женитьбы покидает свою деревню и переезжает в деревню жены; однако он может выбрать альтернативный вариант — выплатить брачный выкуп, что дает ему право увезти жену в свой дом [Macdonald, Africana, Vol I, p. 136]. Аналогичным образом, у народа баньяи, живущего вдоль реки Замбези, дети от брака принадлежат семье жены, если муж не внёс никакой платы; если же он передаёт родителям жены определённое количество скота, дети переходят к нему [Livingstone, Travels, p. 622]. Подобные примеры встречаются и в других регионах. На островах Ватубела, расположенных между Новой Гвинеей и островом Сулавеси (Целебес), мужчина может либо заплатить за невесту до свадьбы, либо, не внося платы, жить с ней в доме её родителей, работая на них. В первом случае дети принадлежат отцу, во втором — семье матери, однако впоследствии отец может выкупить их [Riedel, p. 205; cited by McLennan, Patriarchal Theory, p. 326]. Кэмпбелл отмечает, что у племени лимбу (где невесту, как правило, покупают, и она живёт в доме мужа) в тех случаях, когда бедность вынуждает жениха отрабатывать за невесту, он фактически становится рабом её отца — «пока своим трудом не выкупит свою невесту» [Journal Asiatic Society of Bengal, Vol. IX, p. 603]. 

Матриархат как прогрессивное явление в истории.

Чрезвычайно интересно и познавательно Кэтрин Хартли пишет про Австралию. 

"Племена здесь разделены на экзогамные группы, каждая из которых владеет определённой территорией и носит соответствующее ей название. Члены каждой группы кочуют по своей земле, охотясь на дичь и собирая коренья; иногда они передвигаются отдельными семьями, реже — более крупными отрядами, поскольку здесь прослеживается склонность к территориальной обособленности. Примечательной особенностью социальной организации, присущей более развитым племенам, является то, что помимо деления на кланы, члены общества подразделяются на мужские и женские категории. Все представители одного клана считают себя сородичами — братьями и сёстрами; у них общий тотем, и они обязаны защищать друг друга. Тотемическая связь здесь оказывается сильнее кровного родства, а «половые» тотемы (связанные с принадлежностью к мужскому или женскому полу) почитаются даже больше, чем тотемы самих кланов.

Попытки объяснить австралийскую систему породили немало путаницы. Долгое время считалось, что тесные тотемические связи служат доказательством существования группового брака, при котором мужчина одного клана якобы обладал половыми правами на всех женщин другого клана. Однако более глубокое изучение обычаев показало ошибочность такого мнения, возникшего из-за неверного понимания терминов родства, принятых в этих племенах. Нигде брачные отношения не регулируются столь строгими законами: за половую связь с представителем запрещённого клана полагается смертная казнь. И можно с уверенностью утверждать, что никаких свидетельств «общности жён» не существует.

В этих обществах крайне жёстко соблюдается система табу, причём, как и следовало ожидать, именно женщины наиболее активно следят за поддержанием этих половых разграничений. Если мужчина — пусть даже по ошибке — убьёт животное, являющееся «женским тотемом», женщины приходят в такую ​​ярость, словно он погубил их собственного ребёнка, и набрасываются на него со своими длинными палками.

В Австралии о каком-либо «материнском праве» говорить практически не приходится, а положение женщин остаётся крайне низким. Ни в одном из племён аборигенов не принято, чтобы муж жил в доме жены; уже один этот факт объясняет, почему мужчины обладают такой властью. Жён часто добывают путём захвата, а столкновения из-за женщин — явление весьма распространённое.

Другие основы женской власти.

Почему древние родовые общества были матриархальными, а не патриархальными? Ответ на этот вопрос дал г-н Кубари (Kubary) — внимательный и доброжелательный наблюдатель, долгое время проживавший на островах Палау в южной части Тихого океана.

«Существование рода целиком и полностью зависит от жизни женщин, а вовсе не от жизни мужчин. Если женщины остаются в живых, то даже гибель всех мужчин рода не имеет решающего значения: женщины, как это принято, вступят в брак с мужчинами из другого рода, а их потомство унаследует род матери, тем самым продлевая его существование. Напротив, если женщины рода вымирают, то и сам род неизбежно прекращает своё существование — даже если все мужчины в нём останутся живы. Ведь мужчины, по обычаю, должны брать в жёны женщин из другого рода, а их дети будут принадлежать к роду матери, а не отца; таким образом, со смертью последнего мужчины род исчезает из состава общества».

На этих островах люди живут главным образом за счёт урожая таро, а возделыванием этой основной сельскохозяйственной культуры занимаются исключительно женщины. И то, что женщины неразрывно связаны с производственным процессом, несомненно, внесло существенный вклад в их преобладающее влияние на общественную жизнь. Везде, где контроль над средствами производства находится в руках женщин, они обладают влиянием и даже властью. У этих островитян женщины не просто дают жизнь — они также трудятся, добывая то, что необходимо для её поддержания, поэтому их называют «матерями земли», - говорит Кэтрин Хартли, ссылаясь на Джеймса Фрэзера.

Здесь я внесу небольшую поправку. Оно, конечно, всё так, истинно так, но лишь до тех пор, пока не появилось государство как "как стационарный (осёдлый) бандит". Государство перехватывает у женщин контроль над средствами производства, после чего они теряют власть и влияние. Как мы знаем, греки-ахейцы свозили женщин со всей Ойкумены в свои цитадели, где они занимались тяжёлым рабским трудом для обогащения патриархальной "элиты".

Надо признать, что основной экономической характеристикой родового общества является его самодостаточность. Надеяться не на кого, кроме как на свои собственные силы. Но одной силы маловато будет. Здесь потребно особого рода "трезвение", экономия на всём и уклонение от всякого рода "излишеств". «Если муж позволяет себе какие-либо расходы без особого на то разрешения, ему приходится покрывать их самостоятельно, как он сумеет. Бывали случаи, когда отцов семейств продавали в рабство, поскольку их жёны отказывались выплачивать наложенные на них штрафы. В подобных обстоятельствах женщины имели законное право вступить в новый брак», - сообщает Кэтрин Хартли суровые реалии жизни архаического общества пани-котчей в Бенгалии (со ссылкой на: Hodgson, Journal of Asiatic Society of Bengal, 1847 (Dalton)), женщины которых занимали привилегированное положение благодаря своей более активной хозяйственной деятельности. 

Здесь, как и у жителей островов Палау, особые производственные условия сочетаются с матрилинейной системой родства, в результате чего возникает то, что можно было бы назвать «экономическим матриархатом». Ещё одним, не менее значимым источником власти является владение женщинами наследственным имуществом. У народов, находящихся на более ранних ступенях развития, это обстоятельство играет меньшую роль; однако там, где по тем или иным причинам сохранился счёт родства по материнской линии вплоть до эпохи, когда уже сложилась частная собственность и накопились значительные материальные блага, мы сталкиваемся с примечательным «имущественным матриархатом», в основе которого лежит обладание женщинами той магической силой, которую несут в себе деньги.

Примером могут служить туареги — народ, населяющий Сахару и достигший весьма высокого уровня развития; даже в наши дни (написано Кэтрин Хартли в 1914 году) они сохраняют свою независимость и многие древние обычаи. 

Основа женской власти.

Кэтрин Хартли в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy" говорит, что несмотря на сильное влияние индуизма и ислама, на территории Малайзии сохранилось многое от материнской системы, некогда повсеместно распространённой.

Форма брака, известная здесь как «амбел-анак» (ambel-anak) — при которой муж живёт в семье жены, не участвуя в её материальном обеспечении и занимая подчинённое положение, — может рассматриваться как типичный образец прежнего уклада. Муж переезжает в деревню жены; таким образом, женщины в каждой группе составляют сплочённое единство, в то время как мужчины остаются чужими друг другу и входят в общину лишь как разрозненные индивиды. В этом и заключается подлинная основа женской власти.

В своей древней форме материнская общинная семья сохранилась, в частности, у жителей высокогорья Паданг на Суматре. 

Эти люди живут сельскими общинами в длинных деревянных домах, расположенных рядами — наподобие казарм, что очень напоминает коллективные жилища американских индейцев. Дома выглядят нарядно: они украшены резными и расписными деревянными элементами. 

Материнская семья у кхаси.

Кэтрин Хартли  своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy" приводит слова о ярко выраженной материнской форме семьи и высоком статусе женщины у народа кхаси, обитающего в горных районах на северо-востоке Индии:

«Их общественное устройство представляет собой один из наиболее совершенных сохранившихся примеров матриархальных институтов, воплощённых с такой логикой и последовательностью, что это кажется в высшей степени примечательным для тех, кто привык считать статус и власть отца основой общества. Мать здесь — не только глава и источник семьи, но и единственное связующее звено, объединяющее её членов. В наиболее отдалённых горных районах, населённых народностью синтенг, именно женщина является единственным собственником недвижимого имущества, и только через неё передаётся наследство. Отец не состоит в родстве со своими детьми — они принадлежат к роду (клану) своей матери; всё, что он зарабатывает, переходит к его собственному матриархальному роду, а после смерти его останки помещаются в кромлех, принадлежащий роду его матери».

Народ кхаси состоит из отдельных групп, основными из которых являются кхаси, синтенг и вар. Каждая такая группа, или племя, делится на роды и подроды; для них характерен строгий экзогамный порядок. Вступление в брак внутри собственного рода — тягчайший грех для представителя народа кхаси. Этим объясняется строгий счёт родства по материнской линии. Все роды ведут своё происхождение от прародительниц (прабабушек), которых называют «Ki Iwabei Tynrai» — буквально «прабабушки-корни», то есть «корни» родового древа.

Трудно переоценить то глубокое уважение, которым окружена родоначальница племени; её почитают настолько, что можно смело говорить о её обожествлении. На таком поклонении зиждется глубокая племенная религиозность. Ка Иавбей (Ka Iawbei) — «первоматерь» — занимает самое почётное место, а её брату, У Суид Ниа (U Suid Nia), отводится роль её представителя. В религии кхаси главенство принадлежит богиням, а боги представлены лишь в своей связи с ними. Покровительницами домашнего очага также выступают богини. Интересно, что силы, несущие болезни и смерть, — тоже женского рода, и именно им поклоняются чаще всего. Жертвоприношения носят общинный характер; их совершают во времена болезней или когда роду грозит опасность. В проведении всех ритуалов участвуют жрицы, мужчины же выступают лишь в качестве их помощников.

Существует ещё один факт, подтверждающий, какое высокое значение придаётся женскому началу: плоские мемориальные камни, устанавливаемые в память об умерших, носят имена матерей рода, в то время как стоячие камни, расположенные позади них, посвящены мужчинам — родственникам по материнской линии. Эти камни-столы представляют исключительный интерес. Они в точности напоминают менгиры и дольмены, встречающиеся в Бретани, Ирландии, испанской Галисии и других уголках Европы. Возможно ли, что некоторые из этих памятников, история которых утрачена, были воздвигнуты в честь праматерей племён?

Загадка культуры индейцев.

Кэтрин Хартли  своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy" касается чрезвычайно интересного и во многом загадочного вопроса: почему у индейцев не растут бороды и усы? Она обращает внимание на поразительное сходство между мужскими и женскими лицами, которое можно наблюдать у представителей многих племён.

У индейца на фотографии XIX века нет не только бороды и усов, но и бровей. 

Кэтрин Хартли говорит, что она изучила множество портретов индейцев Северной Америки и обнаружила, что подавляющее большинство мужчин гораздо ближе к женскому типу, чем к мужскому. "Что именно означает этот факт — загадка, ответ на которую найти крайне сложно", - признаётся она.

Ещё более поразителен тот факт, что у женщин индейских племён не было волос не только на лице, но и на теле в принципе (Источник).

Учёные выдвигают разные версии, объясняющие отсутствие растительности, однако пока ни одну из гипотез не удалось точно доказать или опровергнуть.

Любопытно, однако, что сами индейцы считали волосяной покров на теле признаком дикости, уделом зверей, и, вероятно, выщипывали волосы везде где можно, чтобы не походить на "бледнолицых собак". "Такая практика на протяжении многих поколений привела к тому, что растительность перестала расти сама по себе", - предполагают учёные.

Если такая практика и существовала у индейцев, то в авангаде борьбы с дикостью находились женщины, ибо у них растительность отстутствовала, кажется, даже вокруг половых органов. Возможно, они и были "заводилами" сей практиики, а мужчины, так сказать, вынужденно "подстраивались" под общий культурный тренд.

В данном отношении позволительно сравнение с древней крито-минойской культурой. На изображениях из Кносса мы видим женственных мужчин с "осиными" талиями.

"Повелитель животных", изображённый на минойской гемме (оттиск).

Если женщины задавали моду, и если они выбирали "модных" мужчин, то последним ничего более не оставалось как "подстраиваться" под моду. 

В продолжение темы см.: "Женский выбор и ювенализация человечества", "Женский выбор и ювенализация человечества (2)".

Брачные обычаи индейцев сери.

C. Gasquoine Hartley в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy" приводит весьма примечательный пример полностью матриархальной семейной структуры у индейцев сери (исп. Seri, самоназвание Comcaac), живших до прихода европейских колонизаторов на юго-западном побережье Северной Америки. Их необычные брачные обычаи были описаны Макги (McGee), который посетил этих аборигенов, чтобы составить для правительства США отчёт об их укладе жизни [1]. Во время визита Макги у них сохранялась матриархальная система в её первозданном виде, что делает их весьма показательным примером для оценки положения женщин в архаических обществах.

«Племя разделено на экзогамные тотемные кланы. Браки устраиваются исключительно женщинами. Старшая женщина из семьи жениха передаёт предложение главе женского рода невесты. Если предложение принимается, вопрос о браке подробно обсуждается старейшими женщинами обоих кланов. У самой девушки также спрашивают согласия; для неё сооружают особое жилище — «хакаль» (jacal), — и, после долгих обсуждений, жениха на один год принимают в клан невесты на весьма строгих условиях. Он должен доказать, что достоин постоянного союза: проявить себя как искусный добытчик и показать, что он — непримиримый враг чужаков. В течение года он обязан обеспечивать всех родственниц своей невесты продуктами, добытыми благодаря его мастерству и трудолюбию на охоте и рыбалке. Существует и ещё одно весьма любопытное условие. Жениху разрешается залезать в «хакаль» (или спальный мешок), приготовленный для будущей супруги её родственницами, — однако не в качестве полноправного мужа, а лишь как  друг и защитник. На протяжении всего этого испытательного срока он обязан хранить воздержание: от него требуется продемонстрировать несомненную силу духа и самообладание».

«Девушка получает от своего возлюбленного дары, по которым она может судить о его состоятельности как потенциального супруга. Благодаря его энергии она обретает возможность щедро одаривать окружающих, тем самым возвышая свой род и оказывая честь своему избраннику — и это самый действенный способ, известный в первобытном обществе. В то же время она черпает огромный моральный стимул в осознании того, что именно от её воли зависит судьба мужчины: по одному её слову он может стать либо прославленным воином, либо изгоем. Через него она влияет и на будущее двух родов — на неё возлагается ответственность как в личных, так и в племенных делах; ответственность, которая, пусть даже временно, сопоставима с той, что несёт вождь-воин».

По истечении года, если всё складывается благополучно, испытательный срок завершается пиром, который устраивает возлюбленный; теперь он становится мужем и входит в жилище своей жены в качестве «супруга-гостя». Его положение — целиком подчинённое; он не обладает никакой властью ни над детьми, ни над имуществом. В хижине своей матери он сохраняет определённые права — по-видимому, даже после вступления в брак, — однако в хижине жены у него нет никаких прав вовсе.

Кэтрин Хартли говорит, что на Американском континенте имелось множество племён с материнским типом семьи, однако обычаи у всех них настолько единообразны, что в приведении дополнительных сведений нет необходимости. При системе, основанной на материнском праве, муж, живя в семье жены, работал на неё, и зачастую именно благодаря этому труду он обретал своё место в семье. От жениха требовалось делать подарки семье невесты. В течение первого года брака вся добыча, принесённая им с охоты, принадлежала жене, а в дальнейшем он делил добытое с ней поровну. Браки устраивались матерями: иногда они советовались с отцом, но это было скорее данью вежливости, поскольку его одобрение или возражения, как правило, не принимались во внимание. Часто жениху разрешалось тайно встречаться с невестой по ночам — очевидно, это пережиток тех времён, когда подобная скрытность в любовных отношениях была необходима. В некоторых случаях жениху было достаточно просто прийти и сесть рядом с девушкой в ​​её жилище; если она допускала подобное и оставалась на месте, это расценивалось как согласие, и такого действия было достаточно для заключения брака.

-------------------------------------------------------------------

[1] “The Beginning of Marriage,” American Anthropologist, Vol. IX, p. 376. Also Rep. Bur. Ethn., XVII, 275.

Из жизни индейцев пуэбло.

Пуэ́бло — группа индейских племён Юго-запада США. Племена делятся на экзогамные тотемные роды. Родство определяется по женской линии, и у ряда племён западных пуэбло мы встречаем полноценную матриархальную семейную структуру. В таких обществах муж переезжает к жене и становится членом её семьи. Если дом оказывается недостаточно просторным, к нему пристраивают новые помещения, соединяя их с уже существующими. Таким образом, семья, в которой рождается много дочерей, разрастается, тогда как семья, состоящая только из сыновей, со временем исчезает.

Par-Ben-Nah (Wild Flower). A young woman in Taos Pueblo, New Mexico. 1908. Photo by Benjamin S. Hopkins

Пуэбло придерживаются моногамии; многожёнство у них не допускается. Банкрофт описывает весьма любопытный обычай: за нравственностью молодёжи следит своего рода «тайная полиция», в обязанности которой входит докладывать о любых нарушениях принятых норм. Если же таковые обнаруживаются, молодых людей принуждают вступить в брак. Этот факт служит веским опровержением распространённого заблуждения, будто матриархальная система непременно сопряжена с беспорядочными половыми связями (см., напр., статью «Разврат матриархата и гибель цивилизаций» Александра Бирюкова).

Кэтрин Хартли в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy" приводит описание жизни индейцев зуньи, составленное мистером Кушингом [1]. Он рассказывает, как девушка из племени зуньи, если ей приглянулся юноша, дарит ему тонкую лепёшку «хеве» — знак того, что отныне они помолвлены (или, как говорят сами индейцы, «предназначены друг другу»). После этого жених шьёт для неё одежду и мокасины, мастерит ожерелье из ярких бусин, а на террасе, под лучами солнца, расчёсывает ей волосы. Когда срок его «службы» истекает и все формальности улажены, он переезжает к ней — так начинается их супружеская жизнь.

О женском "почерке" в строительстве.

Нельзя не заметить сходство жилищ индейцев пуэбло с неолитическим поселением в Чатал-Хююке. 

Taos, New Mexico, USA

Виртуальная реконструкция неолитического поселения Чатал-Хююк, датируемого приблизительно 7000 годом до нашей эры.

Сооружения индейцев пуэбло возводились из саманных кирпичей на известковом или ином связующем растворе; один такой дом мог вмещать 50, 100, 200, а иногда и до 500 отдельных помещений. Описывая эти жилища, Бэнкрофт отмечает: «Дома являются общей собственностью; в их строительстве участвуют как женщины, так и мужчины: мужчины возводят деревянные каркасы, а женщины готовят раствор и строят стены». Кушинг, который жил среди индейцев зуньи (Zuñi), сообщает, что у них дома строят исключительно женщины, в то время как мужчины лишь доставляют необходимые материалы.

Интересно, может быть и дома поселения в Чатал-Хююке тоже строили женщины?

Наверно, в том и заключается женский "почерк" в строительстве, что жилища оказываются как бы "слипшимися" друг с другом. Очевидно, соображения безопасности диктуют столь "тесное" расположение домов. Женщины расчитывают, в случае чего, позвать соседей на помощь, а для этого надо жить в непосредственной близости друг от друга. В этом, конечно, есть свой "минус", - никакой личной жизни. Но зато имеется и большой "плюс", - мало кто решится на изнасилование или убийство прямо на глазах у соседей. 

Особенности самоуправления ирокезов.

Сахем у ирокезов — это родовой старейшина, который руководил родом в мирное время (кроме сахемов были ещё и военные вожди). Род выбирал сахема из своего состава. В выборах участвовали все взрослые члены рода — и мужчины, и женщины. Однако простого избрания было недостаточно. Избрание требовалось утвердить у остальных родов племени, а в случае с Лигой ирокезов — ещё и у союзного совета. Только после этого человека торжественно вводили в должность общим советом союза. Род мог по своему усмотрению сместить сахема (и военного вождя). Решение принимали совместно мужчины и женщины рода. После смещения бывший сахем становился обычным членом рода, воином. Однако у союзного совета тоже было право сместить сахема — даже вопреки воле самого рода.

Кэтрин Хартли говорит, что сахемы и вожди не претендовали на превосходство и всегда выступали лишь выразителями народной воли. При решении любых общественных вопросов требовалось единодушие: если все попытки достичь согласия оказывались безуспешными, вопрос снимался с обсуждения. При такой системе единоличное правление или господство одного рода над другим были невозможны. Все члены различных родов были лично свободны, обладали равными привилегиями, положением и правами. «Свобода, равенство и братство» — хотя эти понятия и не были сформулированы в явном виде — являлись главными принципами родового строя. По мнению Моргана, «это объясняет то чувство независимости и личного достоинства, которое повсеместно приписывают характеру индейцев».

Кстати, индейцы никогда и нигде не соглашались гнуть спины на хлопковых плантациях. Они предпочитали смерть рабскому труду. Поэтому европейские колонизаторы были вынуждены завозить рабов из Африки.

Что касается участия женщин в управлении, то существуют весьма примечательные свидетельства. Скулкрафт в своём обстоятельном исследовании обычаев индейских племён отмечает, что женщины обладали «своего рода консервативной властью при принятии политических решений. Старейшие женщины имели своих представителей в общественных советах и ​​пользовались правом вето, в частности, при решении столь важного вопроса, как объявление войны». Они также имели право вмешиваться в процесс заключения мира. Гериот также утверждает: «В руках женщин сосредоточена основа всей подлинной власти. Они придают действенность решениям советов и выступают вершителями войны и мира. …Именно в их распоряжение передаются захваченные пленники». И далее: «Хотя по обычаю вожди избираются из числа мужчин, а дела, касающиеся племени, решаются советом старейшин, можно предположить, что они лишь представляли интересы женщин и помогали в обсуждении вопросов, которые в первую очередь затрагивали именно женскую часть общества».

У сенека — ирокезского племени, где была полностью развита матриархальная семейная структура, — власть, безусловно, находилась в руках женщин. Морган приводит описание их семейного уклада, составленное преподобным Ашуром Райтом, который долгие годы жил среди сенека и хорошо знал их язык и обычаи. «Что касается их семейного устройства, то, по-видимому, в каждом доме преобладал один род: женщины принимали к себе мужей из других родов. Иногда, ради разнообразия, сыновья приводили в дом своих молодых жён — до тех пор, пока не чувствовали в себе достаточно уверенности, чтобы покинуть матерей. Как правило, в доме верховодили женщины, и в этом отношении они проявляли ярко выраженную приверженность интересам своего рода. Запасы продовольствия были общими, но горе тому незадачливому мужу или возлюбленному, который оказывался слишком ленивым, чтобы внести свой вклад в обеспечение семьи. Сколько бы детей у него ни было и каким бы имуществом он ни обладал в доме, в любой момент ему могли приказать собрать своё одеяло и убираться прочь. После такого приказа ослушаться было бы для него небезопасно: оставаться в доме стало бы невозможно, и если только за него не заступалась какая-нибудь тётка или бабушка, ему приходилось возвращаться в свой собственный род — или же, как это часто бывало, искать новую супругу в другом роду. Женщины обладали огромной властью в родах, как, впрочем, и повсюду. При необходимости они без колебаний «сбивали рога» — как это называлось на их языке — с головы вождя, возвращая его в рядовые воины. Право первоначального выдвижения кандидатуры вождя также всегда оставалось за ними».

Важно отметить, что у ирокезов многожёнство не допускалось; по-видимому, оно никогда и не практиковалось. В племени сенека известны случаи, когда у женщины было несколько мужей, однако мужчине-ирокезу никогда не дозволялось иметь более одной жены. Очевидно, многожёнство было невозможно в обществе, где все члены — как мужчины, так и женщины — пользовались равными привилегиями и находились в положении абсолютного равенства.

Коммунальный рай ирокезов.

C. Gasquoine Hartley в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy", описывая семейный быт индейцев ирокезов, говорит:

"Хотя муж поселяется в семье жены — оставаясь там до тех пор, пока она жива и пока он ведёт себя подобающим образом, — он всё равно остаётся частью своего собственного рода. Дети, рождённые в таком браке, принадлежат к роду матери, а не отца; для рода отца они фактически утрачены. Таким образом, род не может расширяться по мужской линии — через брак происходит расширение именно рода жены.

Жена никогда не покидает дом, поскольку она считается его хозяйкой или, по меньшей мере, наследницей. На неё возлагаются все обязанности по ведению хозяйства, и ей же принадлежит почётный статус главы дома.

Каждый род (клан) жил в длинном общем доме, достаточно просторном, чтобы вместить отдельные семьи. Ирокезы жили в таких длинных домах — «хо-де-но-сау-ни» (Ho-de-no-sau-nee) — вплоть до 1700 года, а в отдельных случаях — еще сто лет спустя. Подобные жилища были свойственны не только ирокезам; их использовали и многие другие племена.

В каждом таком домохозяйстве царил своего рода коммунизм: все запасы, добытые в ходе охоты и рыбной ловли, а также урожай кукурузы и других сельскохозяйственных культур, составляли общее достояние. Похоже, что такое явление, как частное накопление, здесь отсутствовало. Земля и всё прочее имущество находились в коллективной собственности. Во главе каждого домохозяйства стояла старшая женщина — матрона, которая ведала всем домашним хозяйством. После того как на нескольких кострах была приготовлена ​​дневная трапеза, приглашали старшую женщину (матрону), в обязанности которой входило распределение пищи из котлов между семьями — в соответствии с потребностями каждой из них. Оставшуюся еду передавали на хранение другой женщине, которая держала её до тех пор, пока она снова не понадобится старшей. В связи с этим г-н Морган отмечает: «Такой уклад жизни свидетельствует о том, что их домашнее хозяйство было организовано вполне упорядоченно; оно демонстрирует заботливость и умение женщин — даже на столь ранней ступени варварства — бережно распоряжаться ресурсами и улучшать условия своей жизни».

Следует заметить, что женщины не ели вместе с мужчинами; однако тот факт, что именно женщины распределяли пищу, служит убедительным доказательством того, что подобное разделение полов — обычное явление для многих первобытных народов — вовсе не означает превосходства одного пола над другим. Примечательно и то, что в течение дня готовили лишь один полноценный приём пищи. Впрочем, котлы на кострах не снимали с огня: любой проголодавшийся — будь то член семьи или житель другой части поселения — имел право снять котёл и поесть столько, сколько ему было нужно.

Материнская семья у бемба.

Сто лет назад жил и творил финский социолог Эдвард Вестермарк (1862–1939). Многие представления Вестермарка уже опровергнуты, либо признаны частично ошибочными. В частности, он преувеличивал главенствующую роль мужчины на ранних стадиях развития института брака. Кэтрин Хартли обращает внимание на сделанная им важную оговорку о том, что власть мужа ослабевает, когда он живёт среди сородичей своей жены. А ведь именно такая форма брака — или же более архаичный обычай, при котором муж лишь навещает жену, — практикуется у народов, сохранивших полноценную материнскую семью. При таком укладе семейной жизни, который фактически меняет местами роли мужа и жены, наблюдается материнское право; именно этот тип брака, ориентированный на материнскую линию, служит подлинной основой власти женщины. Там, где брачная система сменилась с материнской на отцовскую и жена переходит из-под защиты своего рода в дом мужа, верховная власть почти всегда оказывается в руках отца, даже если родство по-прежнему отсчитывается по материнской линии. 

В качестве наглядной иллюстрации матрилокальных "гостевых" браков можно привести весьма архаичные семейные обычаи бантуязычного народа бемба в Замбии. Для бемба и соседних народов характерен вид брачного контракта, именуемого «брак отработкой». Жених при начале установления контакта с родителями невесты преподносил достаточно незначительные подношения, которые ни в коей мере не могут быть подведены под категорию выкупа за невесту, и первые подношения невесте делаются при церемонии её инициации. Затем жених в течение достаточно продолжительного, но неопределённого периода в несколько лет работает в хозяйстве родителей невесты, получая в процессе своего постепенного большего и большего включения в экономическую жизнь общины невесты всё большие права на неё. Ричардс приводит интересный пример из современной жизни, когда молодые люди идут на заработки в города и не могут осуществить многолетнюю отработку в хозяйствах родителей своих невест. В этом случае они посылают им «деньги для того, чтобы срубить деревья у родителей невесты». Это вполне соотносится с основной функцией мужчин — обеспечить наличие огорода для жены, т. е. расчистить участок от деревьев и кустарников. Своей работой мужчина сначала добивается, чтобы жена (невеста) только подметала в его жилище, затем до зрелости она ночует в его доме и после завершения инициации окончательно перебирается в его хижину, ведёт хозяйство, хотя и поставляет продукты своего огорода в общий котёл семьи своих родителей. Так продолжается до церемонии полного признания мужчины полноправным членом семьи родителей женщины (лупва), которое сопровождается снятием всех запретов, касающихся чужаков. После этого мужчина может оставаться со своей женой и детьми в её родительской общине или, если пожелает, может вернуться с нею в общину собственных родителей.

Основное занятие бемба — подсечно-огневое земледелие (просо, сорго, маниок и др.), и нельзя не заметить, насколько удобна их матрилокальная брачная система именно для целей земледелия. Если, например, мать сподобилась родить и воспитать три дочери, то к ним автоматически добавляются трое молодых женихов. И того, получается восемь работников в поле (мать + отец + 3 дочери + 3 жениха), - целый "колхоз"!

Происхождение экзогамии и гостевых браков.

Вспомним ещё раз, что "первобытный человек жил небольшими семейными группами, состоявшими из взрослого самца и его жены (или, если он был силён, нескольких жён), которых он ревниво оберегал от сексуальных притязаний всех остальных самцов. В такой группе отец остаётся вождём или патриархом до конца своих дней, а единство семьи держится на общем подчинении ему. Что касается детей, то дочери, повзрослев, пополняют число его жён, тогда как сыновей изгоняют из дома, как только они достигают возраста, в котором начинают представлять для отца угрозу как сексуальные соперники".

C. Gasquoine Hartley в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy" приводит интересную цитату из работы мистера Аткинсона [1]:

«При каждом новом изгнании сыновей ревнивым патриархом чувства и инстинкты матери подвергались всё более тяжким испытаниям и оскорблениям. Её отчаянные попытки удержать хотя бы последнего, самого младшего ребёнка, вероятно, были ещё более сильными, чем в случае с первенцем. Чрезвычайно важно отметить, что шансы на успех в такой ситуации были бы значительно выше. Когда этот последний и самый любимый сын приближался к юношескому возрасту, нетрудно догадаться, что патриарх уже достигал того возраста, когда пыл страсти несколько угасал; к тому же его гарем — за счёт присутствия множества взрослых дочерей — разрастался до таких размеров, что это могло оказаться непосильной нагрузкой для его некогда бурной сексуальной энергии. В подобной исключительной ситуации, когда великая материнская любовь вступала в борьбу с — пусть и временно — утолённой страстью отца, мы можем усмотреть ключ к решению занимающей нас социологической проблемы: как стало возможным сосуществование двух взрослых мужчин в рамках одной группы».

И далее Кэтрин Хартли, комментируя мистера Аткинсона, пишет:

"Действие «первобытного закона», сформулированного г-ном Аткинсоном, порождает множество интересных вопросов. Его теория предлагает решение давней проблемы происхождения экзогамии — термина, впервые введённого г-ном Мак-Леннаном в работе «Первобытный брак» для обозначения правила, запрещающего половые связи внутри собственной группы. Воздержание, которое патриарх навязывал своим сыновьям внутри группы как условие их пребывания в ней, неизбежно и логически вело к браку за её пределами — с женщинами из другой группы. Это объяснение экзогамии столь просто, что представляется весьма вероятным".

Ну, это "простое объяснение" кажется таковым лишь на первый взгляд. Если в первобытной семье А отец изгонял своих сыновей, то, спрашивается, почему изгнанный сын должен был непременно идти в семью B? Ведь он мог бы пойти и в семью C, и в семью D, и в семью E... вообще в любую семью, где есть дочери брачного возраста. Но, на самом деле, согласно экзогамным правилам, первобытное население той или иной местности делится на два класса, или секции, причём мужчина, принадлежавший к классу А, может брать жену только из класса B, а не C, или D. По наблюдениям этнографов, у матрилинейных племён восточной Австралии экзогамные правила почти никогда не нарушались. Аборигены не помнили таких случаев, но если это происходило, то, по их словам, мужчину, убивали, а женщину били и кололи копьями почти до смерти. 

Другой вопрос задаёт сама Кэтрин Хартли: "каким образом патриарх согласился терпеть присутствие молодых пришельцев, посягавших на его половые права в отношении дочерей?" Если в наше время к мужчинам-"примакам" относятся неодобрительно, то что же говорить про первобытное общество?! Я боюсь, как бы патриарх-тиран не сожрал этих "блудных сыновей", зажарив их живьём на вертеле.

Кэтрин Хартли полагает, что это нововведение — появление в группе молодых мужей — было инициировано женщинами вопреки ведению и воле патриарха. У первобытных племён распространён обычай, свидетельствующий о том, что такие «чужие» женихи тайно посещали своих избранниц. Имеется в виду практика, при которой супружеская близость осуществляется скрытно, под покровом ночи. Именно такая скрытность и тайные встречи неизбежно возникали бы в том случае, если бы дочери рода принимали своих возлюбленных вопреки воле патриарха.

--------------------------------------------------------------------------------------------

{1] Имеется в виду James Jasper Atkinson, ок. 1844–1899. Британский этнолог-самоучка, он большую часть жизни провёл и проработал во французской колонии Новая Каледония, изучая обычаи коренного народа канаков. Развивая идеи Чарльза Дарвина, Аткинсон выдвинул гипотезу о том, что человеческое общество зародилось в первобытной орде, где один доминирующий самец изгонял подрастающих сыновей. Культурный прорыв произошел, когда изгнанные братья объединились, убили и съели отца, а затем ввели первые запреты (табу), чтобы не воевать друг с другом из-за женщин. Именно эта гипотеза «мистера Аткинсона» легла в основу фундаментальной работы Зигмунда Фрейда «Тотем и табу» (1913).

Женский коллектив против тирана-одиночки.

"Патриархальная теория в её простейшем изложении сводится к следующему: первобытный человек жил небольшими семейными группами, состоявшими из взрослого самца и его жены (или, если он был силён, нескольких жён), которых он ревниво оберегал от сексуальных притязаний всех остальных самцов. В такой группе отец остаётся вождём или патриархом до конца своих дней, а единство семьи держится на общем подчинении ему. Что касается детей, то дочери, повзрослев, пополняют число его жён, тогда как сыновей изгоняют из дома, как только они достигают возраста, в котором начинают представлять для отца угрозу как сексуальные соперники. Важно отметить, что в каждой такой группе был лишь один взрослый самец-полигам, окружённый множеством женщин разного возраста и маленькими детьми. Таково разительное различие в положении полов: отец — одинокий, ревнивый и не склонный к общению, и сплочённые матери.

Итак, можно предположить, что на заре своего существования человечество жило небольшими семьями — подобно человекообразным обезьянам; те же порядки мы наблюдаем, например, в семьях горилл, где группы никогда не разрастаются до больших размеров. Самец-вожак не терпит соперничества со стороны молодых самцов; как только те подрастают, происходит схватка, и сильнейший — он же самый старший — самец, убивая или изгоняя остальных, сохраняет за собой положение деспотичного главы семьи.

Эту картину можно рассматривать как прообраз первобытной человеческой семьи. Очевидно, что отношения отца с остальными членами группы строились не на родстве, а на власти. «Каждая самка в моём стаде — моя собственность», — говорит (или ощущает) патриархальный антропоид из описания мистера Аткинсона; свои чувства патриарх выражает с помощью зубов и когтей — если, конечно, ещё не научился сжимать кулак, зажав в нём камень. То были ранние времена.

Можно предположить существование множества подобных групп, каждая из которых состояла из самца-главы, его жён, взрослых дочерей и детей обоих полов. Вероятно, они вели кочевой образ жизни, находя временный приют в пещерах, среди скал или в укрытиях на деревьях — там, где было вдоволь пищи. Ареал их перемещений ограничивался присутствием других групп; ведь такие группы почти наверняка враждовали друг с другом, ревностно и настороженно реагируя на любое вторжение на свои кормовые угодья. Ещё одной, и куда более серьёзной, причиной вражды был сексуальный антагонизм самцов. Вокруг каждой группы неизменно держались стайки изгнанных сыновей, круживших возле родного очага и представлявших постоянную угрозу для отца-тирана".

Леон Эжен Максим — «Захватчик». 1884 год

Так описывает гипотетическую патриархальную семью на заре времён C. Gasquoine Hartley в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy". Здесь нельзя не заметить сходство с представлениями Зигмунда Фрейда, изложенными в его работе «Тотем и табу» (1913), в которой он выдвинул смелую гипотезу о происхождении тотемизма и табу из «первородного греха» — убийства и поедания отца-тирана его сыновьями в первобытной орде.

Психологи о "невротическом" патриархате.

"Альфред Адлер был одним из первых психологов, кто осмелился сказать вслух то, что многим казалось очевидным, но неудобным: патриархат — не естественный порядок вещей, а невроз, возведённый в культурную норму.

Центральное понятие его теории в этом контексте — «мужской петушиный протест». Адлер заметил, что культура веками делила человеческие качества на два списка: сила, разум, воля, независимость — мужское; слабость, эмоциональность, покорность, зависимость — женское. Первый список считался ценным, второй — низшим. В результате и мужчина, и женщина оказывались в ловушке. Мужчина всю жизнь доказывал, что он достаточно «мужественен» — потому что в глубине души боялся оказаться в «нижнем списке степашек». Женщина интернализировала собственную неполноценность и либо смирялась с ней, либо бунтовала, пытаясь присвоить «мужские» качества. Оба пути Адлер считал невротическими — потому что оба порождены искусственным делением, а не реальной природой человека.

Патриархальное доминирование, по Адлеру, — это не сила, а её имитация. Мужчина, который подавляет женщину, компенсирует внутреннее ощущение собственной слабости. Это один из ключевых механизмов его психологии: человек стремится к превосходству над другими тогда, когда не может достичь превосходства над собой. Настоящая сила, по Адлеру, не нуждается в доминировании — она выражается через то, что он называл «социальным интересом»: способностью к сотрудничеству, заботе, вкладу в общее благо. Примечательно, что эти качества культура традиционно записывала именно в женский список — и Адлер это прекрасно понимал.

Он также указывал на то, что патриархальная семья воспроизводит авторитарную психологию в каждом новом поколении. Ребёнок, выросший в системе где один человек подчиняется другому не по способностям, а по полу, усваивает: мир устроен по принципу господства и подчинения. Этот человек потом воспроизводит ту же логику в браке, на работе, в политике. Круг замыкается.

Эрих Фромм развивал схожую мысль, но с другого угла: «Авторитарный характер обожает тех, кто над ним, и презирает тех, кто под ним — он не знает равенства». Патриархальное воспитание, по Фромму, и производит этот характер серийно — через подавление воли ребёнка, культ послушания, страх перед отцовской фигурой.

Вильгельм Райх шёл ещё дальше и связывал патриархат напрямую с политическим насилием: «Авторитарная семья — это фабрика государственных структур и идеологий». Он считал, что не случайно тоталитарные режимы всегда начинают с укрепления патриархальной семьи — это готовый механизм подчинения, встроенный в самую интимную ячейку общества.

Бахофен, изучая древние культуры, показал: до патриархата во многих обществах центром был не воин, а мать — хранительница очага, жизни, преемственности. Богини плодородия, культ матери-земли, матрилинейная передача рода — всё это не фантазии романтиков, а археологический и антропологический факт. Эти общества строились вокруг ценностей жизни, а не смерти; вокруг заботы, а не завоевания. Возродить этот принцип — значит вернуть в центр общественной жизни то, что было из него вытеснено: ценность матери, ребёнка, самой способности человека рожать и воспитывать. Когда общество начинает измерять своё богатство не военной мощью и не размером капитала, а тем, насколько здоровы его дети и насколько защищены его матери — оно становится другим. И что особенно важно: выигрывают все, включая мужчин. Адлер показал, что авторитарный лидер — это прежде всего раненый человек, всю жизнь доказывающий себе собственную силу. В культуре, где забота не считается слабостью, а материнское начало не презирается, а чтится — у такого человека просто не было бы нужды строить вокруг себя систему подавления. Общество, поставившее в центр мать и ребёнка, лечит не только женщин. Оно лечит всех". 

Источник

Доводы против промискуитета в первобытном обществе.

C. Gasquoine Hartley в своей монографии "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy" приводит веские доводы против существования беспорядочных половых отношений в первобытном обществе, с которыми нельзя не согласиться.

"Самый веский довод против промискуитета можно почерпнуть из наших знаний о факторе ревности в сексуальных отношениях.

«Пора любви — это пора битвы», — говорит Дарвин. Таков был закон, унаследованный человеком от миллионов его предков. Действие этого закона с наибольшей силой проявляется у дочеловеческих предков человека. Ухаживание без схваток — редкость среди самцов четвероногих; у них имеются особые наступательные и оборонительные средства для подобных любовных поединков, ибо такова сексуальная трагедия мира природы — история любви, написанная кровью.

Фактор сексуальной ревности — борьба самца за обладание самкой — не был в достаточной мере учтён теми, кто считает промискуитет самой ранней стадией сексуальных отношений. Тот факт, что ревность остаётся мощным фактором даже у самых цивилизованных народов, не требует особых разъяснений. Поскольку это так, и учитывая, сколь сильна ревность в животном мире, нельзя предполагать, что она пребывала в спячке у первобытных людей. Напротив, на заре истории эта страсть, должно быть, проявлялась с огромной силой. Таким образом, невозможно принять теорию общности женщин на ранней стадии существования семьи. Ведь подобное мирное сосуществование неизбежно было бы разрушено схватками ревнивых самцов, в ходе которых сильнейший убивал или изгонял соперников.

Сторонники теории промискуитета делают особый упор на той опасности, которую подобные конфликты представляли бы для растущей первобытной общины. Поэтому они полагают, что, во избежание раскола и распада общины, мужчины должны были не поддаваться ревности, а довольствоваться совместным владением женщинами. Но разве не означало бы это, что первобытный человек обладал способностью обуздывать свой мощный инстинкт ревности — способностью, которой у него тогда просто не могло быть? То, чего мы не наблюдаем в сексуальном поведении современных людей, нельзя приписывать и ранним этапам общественной жизни. Мы часто недооцениваем силу любовной страсти — этого наследия бесчисленных поколений предков, уходящего корнями в глубокую древность. Безусловно, конфликты из-за обладания женщинами возникали часто ещё на заре человеческой истории. Однако подобные споры вели не к беспорядочным половым связям, а лишь к смене самца-тирана, властвовавшего над женщинами в группе.

Королева назначает преемницу.

На востоке Анголы, в верховьях реки Замбези, среди саванн провинции Мошико, живёт народ Лувале. Их около полутора миллионов человек, но их королевство никогда не совпадало с линиями на карте — власть королевы признают и по ту сторону ангольской границы, в Замбии и даже в Демократической Республике Конго. Лувале — народ банту, близкий по языку и культуре к чокве, лунда и лучази. Их язык звучит в домах, по радио, на него даже выходят газеты. Это народ, который хранит традиции, передавая их по женской линии через поколения.

Анабела Нгамбо Каумба - шестая по счёту королева лувале, и её трон передаётся строго по матрилинейной традиции, от сестры к сестре, от бабушки к внучке. В отличие от многих народов Африки, здесь власть передаётся не от отца к сыну, а по материнской линии, и трон может занять и мужчина, и женщина. Но в случае с королевством лувале — это всегда женщина.

Когда королева умирает, по деревням проходят посланцы — кальянгусы. Они посыпают себя пеплом, танцуют и разыгрывают сценки. Если кто-то улыбнётся — должен заплатить штраф. Это не шутка, а древний обычай: так народ узнаёт, что «барабан замолчал» — умерла высочайшая особа.

Преемницу выбирают из рода, но не сразу. После смерти королевы собирается совет старейшин — нгамбелы, ндумы, вилолы — и объявляет волю умершей. Они не могут перечить: королева ещё при жизни намечала свою наследницу. Чаще всего ею становится племянница, внучка или дочь, реже — сестра.

Источник 

Матрилокальные браки в корейском государстве Когурё.

Мало кто знает, но в эпоху Троецарствия (с I по VII века) брачные союзы в корейском государстве Когурё строились по совершенно иным правилам, нежели в поздние времена. Китайские хроники «Сань-го чжи» сохранили уникальные свидетельства о матрилокальном браке когурёсцев. В более поздний период Чосон замужняя женщина навсегда уходила в дом супруга и фактически становилась отрезанным ломтем для своей родной семьи. А вот в древнем Когурё всё было с точностью до наоборот. Молодожёны селились на территории невесты. Специально для новоиспечённого зятя тесть возводил отдельный небольшой дом, который назывался «соок». Там молодая пара и проводила первые годы совместной жизни.

Если переложить этот исторический обычай на наши дни, то ситуация выглядела бы идеальной для любого мужчины: отец невесты берёт на себя все заботы по обустройству быта, предоставляет зятю отдельное комфортное жильё прямо по соседству и полностью спонсирует начало семейной жизни молодой семьи (Источник).

Исследователи считают, что институт «комнаты зятя» (то есть период матрилокальности) в Когурё сохранился как пережиток более древней эпохи, когда в регионе господствовала матрилинейность (система родства, при которой происхождение и наследование отслеживаются по материнской линии). Эта традиция не исчезла сразу после падения Когурё и продолжала существовать в последующие эпохи, например, в государстве Силла, а также в периоды Корё и ранний Чосон. Однако с усилением влияния конфуцианства в период династии Чосон на смену матрилокальности пришла патрилокальность — жена после свадьбы уходила в дом мужа и его родителей. 

О женской религиозности.

"Бахофен решительно подчёркивает религиозную составляющую раннего человеческого мышления. Он полагает, что развитие первобытной общины шло исключительно благодаря религиозным идеям. «Религия, — утверждает он, — есть единственный действенный рычаг всей цивилизации. Любой взлёт и любой упадок в жизни человечества берут начало в движении, возникающем именно в этой высшей сфере».

Этот мистико-религиозный элемент, составляющий неотъемлемую часть концепции «Материнского права» (*Das Mutterrecht*), Бахофен тесно связывает с властью женщин. Полагая, что уже в столь ранний период религиозное чувство было более развито у женщин, чем у мужчин, он строит на этой недоказанной гипотезе свою теорию женского господства. «Где бы мы ни встречали гинекократию, — утверждает он, — с ней неразрывно связано религиозное таинство, наделяющее материнство божественной сущностью».

«Религиозный настрой женщины — в частности, склонность её ума к сверхъестественному и божественному — оказал влияние на мужчину и лишил его того положения, которое он был призван занять от природы в силу своего физического превосходства. Таким образом, положение женщин преобразилось под воздействием религиозных представлений, и в гражданской жизни они стали теми, кем сделала их религия». И далее: «Нельзя не заметить, что из двух рассматриваемых форм гинекократии — религиозной и гражданской — первая служила основой для второй. Первичными были идеи, связанные с культом, а гражданские формы жизни стали их следствием и выражением»."

Этот пассаж я взял из книги C. Gasquoine Hartley "The Position of Woman in Primitive Society: A Study of the Matriarchy". Как видно, сама Кэтрин Хартли скептически относилась к интуициям Бахофена насчёт того, что в первобытных обществах религиозное чувство было более развито у женщин, чем у мужчин. Я же нисколько не сомневаюсь в этом. «Чем в отдалённейшую восходим мы древность, тем величавее рисуется нам образ Вещуньи коренных изначальных тайн бытия, Владычицы над прозябающей из их тёмного лона жизнью, Придверницы рождений и похорон, Родительницы, Восприемницы, Кормилицы младенца, Плакальщицы и Умастительницы умершего...» (Вяч. И. Иванов).

Ещё одна немаловажная цитата из "Материнского права" Бахофена:

«Каждая эпоха бессознательно подчиняется — даже в своей поэзии — законам собственного бытия. Поэтому патриархальная эпоха не могла бы породить идею матриархата, и мифы, повествующие о нём, можно считать достоверными свидетельствами его исторического существования. Несомненно, эти мифы не касались конкретных личностей или событий, а лишь отражали социальные обычаи и представления, господствовавшие — или стремившиеся утвердиться — в тех или иных сообществах».

Конгениально!

И, в заключение, — блестящая мысль самой Кэтрин Хартли:

"Лично я склонна полагать, что система наследования по материнской линии не нуждается в особом объяснении. Она неизбежно была (и, как я полагаю, остаётся) естественным способом прослеживания происхождения. Более того, она принималась как нечто само собой разумеющееся первобытными народами, у которых ещё не возникло представлений о собственности. Впоследствии то, что начиналось как привычка, закрепилось в качестве системы. Причины наречения детей по имени матери не были связаны с родством; первоначально вопрос касался не кровного родства, а совместного проживания. Родственниками считались те, кто жил вместе. Дети жили с матерью и поэтому вполне естественно получали её имя, а не имя отца, который не жил с ними в одном доме".

«Мужская менструация».

По наблюдениям антропологов, австралийские аборигены-мужчины (например, Мардуджара, Питта-Питта, Боу-Биа) во время обряда инициации делали юноше операцию субинцизии ("подрезание"), в результате которой на прилегающей к мошонке части penis'a обнажалась уретра. В результате "подрезания" в уретре формировалась постоянная щель, и мочеиспускание происходило как у женщин — через щель у основания пениса.

Но самое удивительное то, что аборигены после этого периодически возобновляли свои раны — субинцизированный член являлся главным источником для получения крови (в ритуальных или лечебных целях). Это периодическое кровопускание из мужского полового органа, после субинцизии уподобившегося женскому, получило в литературе известное определение «мужская менструация».

Интересно, что кровопускание из языка и гениталий было распространённым ритуалом в культурах Мезоамерики, прежде всего у майя. Для проколов использовали шипы ската-хвостокола. 

Иглы скатов, найденные в захоронениях майя, указывают на древние ритуалы кровопускания.

Часто через проделанное отверстие продевали верёвку, причём участники ритуала  оказывались «нанизанными» на общую пропитанную кровью верёвку. Потеря крови могла вызывать изменённое состояние сознания и галлюцинации, которые воспринимались как видения свыше.

О «всемирно-историческом поражении женского пола»

Л. А. Абрамян пересказывает мифы разных архаических обществ, в которых некогда, "во время оно", женщины находились во главе первобытного общества, а затем произошёл "переворот", и мужчины стали на место женщин. Например, в одном арнемлендском мифе австралийских аборигенов все дарагу (священные предметы) принадлежали женщинам, мужчины же не имели ничего. Но однажды ночью один мужчина по имени Дьялабуру [1], подглядев за женщинами, украл их ритуальную силу майя, которую женщины прятали за своими браслетами. Так женщины потеряли свою силу... 

Обычно аборигены не могут объяснить, почему женщины утратили свою былую силу. «Они пали с той высоты, на которой стояли наши великие прародительницы, — говорили Т. Штрелову его информанты-аранда. — Почему? Мы не знаем» [2].

Я попытаюсь высказать свои соображения на сей счёт. 

Со времён верхнего палеолита, то есть где-то от 45 000 лет до н. э. и до сего дня, homo sapiens не претерпел никаких физиологических изменений. Это факт. Исходя из этого факта, можно полагать с большой долей уверенности, что 10, 20, 30 и 40 тысяч лет назад по земле ходили такие же девушки, как в наши дни. 

Красота на земле иератична как нечто уникальное, редкое и дефицитное, что создаёт вокруг неё ауру священного. Как всякий дефицит, красота стоит дорого, и далеко не каждому мужчине она "по карману". Допустим, она стоит $1000. В настоящее время имеется много мужчин (увы, я не из их числа), которые могут себе позволить такую роскошь. Но в эпоху палеолита, и даже в эпоху неолита, таких богатств просто не было. Никто не имел тысячу баксов. На мамонтов охотились сообща, всем "кагалом", а мелкая дичь, типа зайцев, поедалась самими охотниками. Я, конечно, утрирую, но всё же надо понимать, что первобытные люди жили "одним днём", как БОМЖи, никаких сбережений или накоплений ни у кого не было.

При таком раскладе, молодые и сексапильные девушки могли буквально "вить верёвки" из мужчин. Ведь что такое "ухаживание" как не добровольное рабство? Следы такого "ухаживания" мы наблюдаем повсюду в архаических обществах, когда жених добровольно соглашается работать на будущего тестя в расчёте "заслужить" его дочь. Как говорится в Библии, "Иаков полюбил Рахиль и сказал [тестю]: я буду служить тебе семь лет за Рахиль, младшую дочь твою" (Быт: 29: 18-18). Это не матриархат, но почти матриархат.

Ну, и теперь можно ответить на вопрос, почему женщины потеряли свою силу. Энгельс связывал «всемирно-историческое поражение женского пола» с изменениями в способе производства — переходом от охоты и собирательства к земледелию и скотоводству. И, я думаю, в общем, он был прав: за 50 или 100 коров (или свиней) можно купить любую красавицу. Её родственники сами доставят её к дому жениха в упакованном виде в обмен на мясо.

--------------------------------------------------------------

[1] Случайно ли созвучие "Дьялабуру" с "дьяволом"?

[2] Strehlow T. G. H. Aranda traditions. Melbourne, 1947. P. 94