Материнство как основа социализации.

Evelyn Reed в своей монографии "Woman's Evolution: From Matriarchal Clan To Patriarchal Family" совершенно справедливо замечает, что поведение животных, сформированное естественным способом выживания, преимущественно индивидуалистично и конкурентно. Каждое взрослое животное добывает себе пищу самостоятельно и обеспечивает себя всем необходимым, не обращая внимания на потребности других. Даже среди приматов сотрудничество практически отсутствует. Как отмечает Маршалл Салинс, «Обезьяны и человекообразные обезьяны не сотрудничают экономически; люди даже не могут научить обезьян работать вместе, хотя человекообразных обезьян могут. Еда никогда не делится, за исключением случаев, когда запуганное подчинённое животное отдаёт пищу доминирующему» ("The Origin of Society," Scientific American, vol. 203, no. 3, p. 86). По этому же поводу Солли Цукерман пишет: "В своём поведении во время кормления обезьяны и человекообразные обезьяны проявляют наиболее явный эгоизм. За редкими исключениями, каждая обезьяна или человекообразная обезьяна, живущая в неволе, пытается получить как можно больше для себя и взять как можно больше у своих сородичей. ... Нередко бывает, что когда в клетку с обезьянами передают еду, более доминантные особи выходят вперёд, чтобы её принять, оттесняя своих более слабых сородичей, которые могли опередить их" (The Social Life of Monkeys and Apes, p. 295).

Таким образом, индивидуализм и конкуренция представляют собой общее правило поведения в животном мире.

Но имеется одно исключение из этого правила: самки ухаживают и заботятся о своём потомстве. 

Японские макаки.

Хотя оба пола были в равной степени наделены рукой, мозгом и другими анатомическими предпосылками, необходимыми для человеческой деятельности, именно самки проложили путь через мост от животного мира к человечеству. Только матери были наделены материнскими и аффективными реакциями, которые распространились в человеческий мир в форме социального сотрудничества.

Андрей Подшивалов. Материнство — самая древняя форма социального сотрудничества.

Много говорят и пишут о "недостатках", которые присущи женскому полу — менструация, беременность, кормление маленьких детей. В действительности же всё наоборот. Тщательное изучение жизни и поведения животных показывает, что биологическим недостатком страдает не самка, а самец. Это проистекает из насильственных характеристик мужской сексуальности в природе, побуждающих самцов стремиться к «доминированию» над другими самцами и ограничивающих их способность сотрудничать друг с другом. Самки же, напротив, отнюдь не будучи ограничены своими материнскими функциями, приобрели от них те самые черты, которые способствуют переходу от животного образа жизни к человеческому и кооперативному труду.

Неуловимые каннибалы.

Evelyn Reed в своей монографии "Woman's Evolution. From Matriarchal Clan To Patriarchal Family" связывает появление табу с религией. Точнее говоря, с родовым тотемом.

"Согласно тотемному закону, мужчина не мог вступать в половые отношения ни с одной женщиной, принадлежащей к его тотемной родственной группе. В соответствии с положением о пище, мужчине запрещалось убивать или есть животных, принадлежащих к его тотемной родственной группе".

Далее Evelyn Reed говорит, что когда-то давным-давно, в стародавние времена, тотемом был человек, а не животное. По сути, запрет убивать и есть тотемное животное был изначально запретом людоедства.

Ладно, допустим... 

Рассмотрим попытки автора доказать широкое распространение первобытного каннибализма.

"Хотя обезьяны в неволе могут научиться есть некоторое количество мяса, в дикой природе они этого не делают. Некоторые учёные считают переход к мясоедению одной из главных разделительных линий между людьми и обезьянами.

Кеннет П. Окли сказал: Все известные расы людей включают значительную долю мяса в свой рацион, если только по какой-либо вторичной культурной причине они не стали вегетарианцами… Мясоедение, можно сказать, так же древне, как и человек. Хотя, с точки зрения дарований природы, мы должны быть вегетарианцами. У нас отсутствуют зубы, которые развились у настоящих хищников, и у нас есть длинный кишечник, характерный для травоядной диеты. (An Appraisal of Anthropology Today, pp. 236-37)

Хёбель пишет на ту же тему: «Человек всеяден по природе. Это, больше чем любая другая черта, отличает его от его антропоидных родственников-вегетарианцев. Когда и как революционная привычка к мясоедению впервые закрепилась в эволюционном развитии человека, мы не знаем».

Хорошо сказано, но здесь нет каннибализма. 

Evelyn Reed находит каннибализм у австралопитеков, питекантропов и синантропов, и, конечно, у неандертальцев. Но я не считаю неандертальтальца человеком, и уж тем более — австралопитека. 

"К тому времени, когда мы доходим до Homo sapiens и примитивных охотников, в более поздний период дикости, каннибализм исчезает", - пишет автор.

Сексуальное табу и теория инцеста.

Evelyn Reed в своей монографии "Woman's Evolution. From Matriarchal Clan To Patriarchal Family" пишет:

"Животные удовлетворяют свои сексуальные потребности без каких-либо самоограничений. Взрослый самец может получить доступ к любой восприимчивой самке, включая самку, которая его родила (его мать), или самок, рожденных от той же матери, что и он сам (его сестры).

Такие свободные сексуальные отношения не распространены среди людей. «Ни один известный народ не рассматривает всех женщин как потенциальных партнёров», — отмечает Рут Бенедикт (Patterns of Culture, с. 42).

Поэтому ограничения на сексуальные отношения носят исключительно социальный и культурный характер.

Самым строгим из всех ограничений в цивилизованном обществе является запрет на инцест.

Обычно предполагается, что никогда не существовало никакого другого вида абсолютного сексуального запрета, кроме табу на инцест, и что это восходит к самому началу человеческой истории.

Когда пионеры-антропологи девятнадцатого века приступили к своим исследованиям, они отметили центральное место, которое занимало первобытное сексуальное табу, и чрезмерное внимание, уделяемое его соблюдению. Однако их поразило то, что первобытное сексуальное табу мало напоминало наше табу на инцест. Первобытный запрет распространялся на гораздо большее количество женщин, чем на собственную мать и сестёр мужчины. В первобытном обществе, где базовой социальной ячейкой была не нуклеарная семья, а материнский клан (=род), у мужчины было много «матерей» и «сестёр». 

Аткинсон считал правило избегания примордиальным законом, восходящим к самому началу человеческой эволюции. Как «первый фактор в [эволюционном] восхождении человека, он должен был возникнуть, когда тот ещё был каким-то обезьяноподобным существом», — писал он, — и добавил: «Он установил на заре времён барьер между матерью и сыном, братом и сестрой, и это установление до сих пор обязательно для всего человечества» (Social Origins and Primal Law, p. 219).

Но Evelyn Reed не согласна в автором вышеприведённого определения, она считает, что Аткинсон поставил телегу впереди лошади. Она задаёт вопросы: как могли древние гоминиды, ещё не ставшие полностью развитыми людьми, понимать научные факты о кровосмешении или усвоить представление о том, что оно вредно для вида? Ещё более непостижимым является вопрос о том, как и почему это табу на «инцест» стало применяться к множеству женщин, выходящих далеко за рамки матери и сестёр семейного круга?

Духовный мир тасманийцев.

Ещё одна небольшая запись на тему Тасмании. На сей раз касательно религии тасманийцев. 

Европейские путешественники XIX века оставили нам свои заметки, но они, к сожалению, весьма поверхностны и тенденциозны. Например, по словам епископа Никсона, «страх перед злым духом» был «главным, если не единственным» религиозным чувством тасманийцев. Всё предельно просто: если язычники не знают Христа Спасителя, значит у них царит сатанинский "злой дух", и они трепещут перед ним, - вот и вся религия. 

Парадоксально, но "злые духи" помогают людям. По сообщению Робертсона, злой «дух», вселившись в главаря группы, указал ему, где находится ядовитая змея, или заставил вещать другого главаря, находившегося, подобно типичному шаману, в состоянии транса, и указал ему, где в то время находились аборигены, которых разыскивал Робинсон [«Friendly Mission. The Tasmanian Journals and Papers of G. A. Robinson, 1829—1834, ed. by N. J. B. Plomlev», Hobart, 1966, i 528, 542, 605]. О прорицаниях шаманистского характера, произносимых в состоянии транса, рассказывается и в других местах его дневника [397, 413]. "Конечно, речь здесь может идти лишь об элементарных формах шаманизма", - делает заключение В. Р. Кабо.

Судя по заметкам Робертсона, он имел дело со случаем ясновидения. Это чрезвычайно интересный феномен, но о нём говорится совсем мало, зато бла-бла-бла пустопрожнее — на десятки страниц. Вот так во всём в этой жизни, за что ни возьмись: по-настоящему ценного в ней исчезающе мало, как золота - в земле, и нужно много "лопатить" землю, тратить время и энергию, чтобы найти крупицы драгоценного металла.

Судя по всему, "злые духи" были на самом деле «духами умерших» (spirits of the dead); в различных тасманийских диалектах оно звучит почти одинаково: «варрава», «варравена», что означает «привидение», «призрак»; позднее аборигены так называли белых пришельцев, которых считали покойниками, вернувшимися из царства мёртвых.

Наскальная живопись Кимберли, Австралия. Наверно такими представляли себе бледнолицых европейцев аборигены, когда впервые увидели их.

Когда Робинсон пытался выяснить представления тасманийцев о будущей жизни, в частности, куда уходят, по их мнению, умершие, он получал разные ответы. Некоторые говорили, что когда умрут, то отправятся в Англию. Один абориген сказал, что после смерти будет ходить от племени к племени. Ведь мёртвые часто бродят вокруг. А однажды Робинсон услышал такой ответ: «Когда мертвеца сожгут, он отправляется на Тини Дрини, Остров Мёртвых. Все люди должны уйти на этот остров». В первые годы колонизации тасманийцы перенесли название Тини Дрини, Остров Скелетов, или Остров Мёртвых, на Англию, родину белых пришельцев, в которых они видели покойников, пришедших, с этого острова.

Тасманийцы: ни матриархат, ни патриархат.

В. Р. Кабо в монографии "Тасманийцы и тасманийская проблема" (Москва, "Наука", 1975) говорит, что на Тасмании и женщины, и мужчины вносили одинаково значительный вклад в добывание пищи, хотя женщины, видимо, добывали больше пищи, чем мужчины. «Маленькими группами переходят они с места на место в поисках пищи,— пишет о тасманийцах капитан Фюрно.— Мы никогда не встречали более трёх или четырёх хижин в одном месте, и в каждой могло поместиться не более трёх или четырёх человек» [L i n g R o t h H. The Aborigines of Tasmania, Halifax, 1899, 104].

Из мореплавателей XVIII — начала XIX в. наиболее детальные сведения о численности и составе тасманийских групп даёт Лабиллардьер. Так, в 1793 г. он встретил группу аборигенов в количестве 48 человек, состоявшую из 10 мужчин, 14 женщин и 24 детей. В стойбище горело семь костров, и вокруг каждого сидела небольшая семья. Это значит, что семьи насчитывали в среднем по семь человек. На других страницах своих записок Лабиллардьер рассказывает о группе из 42 человек — 7 мужчин, 8 женщин и 27 детей, о группе из 19 аборигенов, сидевших вокруг трёх костров,— следовательно, семья состояла в среднем из шести человек — и группе из восьми человек, сидевших вокруг одного большого костра. В последнем случае речь идёт, вероятно, об одной семье. Пишет он и о группах из шести и четырёх человек — очевидно, тоже семьях [L a b i l l a r d i e r e J. J. H. Voyage in Search of La Perouse, London, 1800, 127, 134, 303, 308—309].

Итак, за исключением особых случаев — коллективной загонной охоты, концентрации групп в местах, изобилующих пищей, и т. п.,— группы тасманийцев насчитывали обычно от 20 до 50 человек. Эти группы состояли из нескольких семей, и в зависимости от времени года и других условий размеры их то увеличивались, то сокращались, иногда до одной семьи, ведущей самостоятельное существование. То же самое наблюдается и в Австралии. Австралийская этнография предлагает готовую модель, и мы имеем все основания перенести её в Тасманию. Она поможет нам понять основы общественного строя тасманийцев. Этой моделью является хозяйственная группа, или группа семей, совместно ведущих своё хозяйство до тех пор, пока в самое неблагоприятное время года или в самых неблагоприятных условиях она не распадётся на отдельные семьи. Австралийские хозяйственные группы, подобно тасманийским, непостоянны в своих размерах. В более благоприятное время года они увеличиваются, в менее благоприятное — становятся меньше. Правильная повторяемость, цикличность этих колебаний закономерно связана с хозяйством — охотой, собирательством и морским промыслом — и обусловлена цикличностью изменений, происходящих в природе, прежде всего обеспеченностью продовольственными ресурсами. Наряду с сезонными колебаниями, размеры групп зависят и от стабильных местных условий. В более благоприятных физико-географических условиях группы больше, в менее благоприятных — меньше. Такими хозяйственными группами, или объединениями по совместному добыванию пищи, и являлись группы аборигенов Тасмании, о которых говорилось выше.

Тасманийки.

В. Р. Кабо в монографии "Тасманийцы и тасманийская проблема" (Москва, "Наука", 1975) сообщает, что, по наблюдениям первых европейских путешественников, у тасманийцев женщины добывали пищу для своих семей. Как показали наблюдения Лабиллардьера, женщины специализировались в добывании даров моря (а их дочери учились этому искусству, помогая им). «Каждая из них взяла корзину, и, сопровождаемые своими дочерьми, которые сделали то же самое, они взобрались на скалы, что выдавались в море, и бросились с них в воду в поисках моллюсков... Они оставались под водой вдвое больше, чем наши самые способные водолазы. Им было достаточно одного мгновения, чтобы набрать в лёгкие воздуха, и они снова погружались под воду. После того как они повторили это несколько раз, их корзины  наполнились» [ L a b i l l a r d i e r e J. J. H. Voyage in Search of La Perouse, London, 1800., 309—310]. В литературе описана коллективная охота женщин на тюленей; оружием женщин были палицы [K e l l y J. First Discovery of Port Davey and Macquarie Harbour,—«Papers and Proceedings of the Royal Society of Tasmania for 1920», 1921, 177]. 

На побережьях тасманийцы добывали в большом количестве моллюсков и ракообразных,— здесь сохранились обширные раковинные кучи, следы деятельности, которая продолжалась много столетий подряд,— а в лесах и на открытых равнинах охотились на опоссумов, валлаби, кенгуру, эму и более мелкую дичь. Мужчины охотились на животных и птиц, а женщины в основном добывали морепродукты, как традиционные японские ныряльщицы Ама.  Впрочем, тасманийки участвовали в коллективных охотах в качестве загонщиц. Мужчины охотились на кенгуру. Зато охота на опоссумов была занятием почти исключительно женским, и женщины ловко взбирались на деревья с помощью верёвочной петли и острого камня. Опоссума извлекали из дупла и бросали на землю, где ждали другие аборигены. Другой способ охоты на опоссумов, хорошо известный и в Австралии, состоял в том, что животных выкуривали из дупла дымом огня, разведённого внутри дерева. Женщины обычно собирали и растительную пищу, хотя, по некоторым сведениям, иногда в поисках растительной пищи принимали участие и мужчины.

Раскопки древних раковинных куч (8120+165 и 7465+150 лет назад) показали, что тасманийцы питались в основном тюленями и моллюсками. Кости сухопутных животных найдены в сравнительно небольшом количестве. Робинсон сообщает, что женщины ныряли за моллюсками и отдирали их от скал с помощью палки, заострённой «наподобие долота» [«Friendly Mission. The Tasmanian Journals and Papers of G. A. Robinson, 1829—1834, ed. by N. J. B. Plomlev», Hobart,1966]. Это орудие, по-видимому, было многофункциональным, подобно многим другим орудиям тасманийцев и австралийцев, женщин и мужчин. С его помощью, действуя им как рычагом, женщины снимали с деревьев кору для хижин — а строительство жилищ, как и собирание моллюсков, было и у тасманийцев, и у австралийцев обязанностью женщин. Женщины также делали верёвки, корзины и сумки, сосуды для воды. Добыча охры тоже была занятием женщин, и для этой цели служило всё то же универсальное орудие. Женщины возвращались в стойбище, нагруженные большим количеством охры, сложенной в шкуры кенгуру. Мужчины, отмечает Робинсон, редко помогали им в этом. Колдер пишет, что строительство плотов было делом женщин.

Модели тасманийских лодок-плотов из музея Питт-Риверса (Оксфорд). Обычная длина такого судна— 3—4,5 м. Оно поднимало до восьми человек, но отправляться в дальние морские путешествия на таком судне было невозможно, так как оно пропитывалось водой и набухало через несколько часов плавания. Точно такие же камышовые лодки сохранились и на о-ве Пасхи в Океании. Перуанские лодки-плоты из камыша тотора — они существовали еще в древнем Перу и дожили на оз. Титикака до наших дней — тоже очень похожи на тасманийские.  

Подобно австралийским аборигенам, тасманийцы отличались необычайной приспособленностью к жизни в условиях низких температур. Об этом пишут многие ранние авторы, которых поражало, как среди холодной зимы, не только днём, но и ночью, когда становится ещё холоднее, тасманийцы, и мужчины, и большинство женщин, обходились совершенно без одежды и часто спали на земле под открытым небом [L i n g R o t h H. The Aborigines of Tasmania, Halifax, 1899., 16].

О сексе во время менструации.

Janice Delaney, Mary Jane Lupton и Emily Toth в своей совместной работе "The Curse. A Cultural History of Menstruation" после описания всех предрассудков, связанных с менструацией, выносят свой вердикт, окончательный вывод на сей счёт.

"Консенсус современных медицинских экспертов лучше всего выражен в этом утверждении из статьи 1969 года: «По-видимому, нет установленных причин воздерживаться от полового акта во время менструации по патофизиологическим соображениям» [1]". 

Невежественные, "тёмные" древние римляне приписывали уродство бога Вулкана (Гефеста) половому акту во время менструации между Юноной и Юпитером. Но мы, в отличие от римлян, просвещённые люди, и мы не верим в эти сказки про Юпитера. Что не позволено Юпитеру, то позволено нам. 

Честно говоря, я этого не понимаю. Что это за детская блажь такая?! Что это за мужчина, который не способен воздержаться от секса три-четыре-пять дней, максимум — неделю? Вот ему прямо позарез надо вставить свой член в кровоточащее влагалище, и без это он никак не проживёт. Откажи ему — и он будет биться в истерике на полу, как маленькие, избалованные дети в магазине, когда мама не купила ему игрушку.

Как всем известно, история человечества началась с табу. В Библии говорится, что Бог запретил людям вкушать плод с древа познания добра и зла. Соблюдение того или иного запрета — это как раз то, что отличает человека от обезьяны: человек может установить себе добровольный пост, воздерживаться от пищи или от секса, а обезьяна не может. Ну и менструальное табу входит в число тех культурных ограничений, которые конституируют сущностно человеческое в людях. А без этого сугубо человеческого, люди — "род в семействе гоминиды отряда приматов", как указывает Википедия. 

--------------------------------------------------------------------------------

[1] Chester B. Martin, Jr., and Eugene M. Long, Jr., "Sex during the Menstrual Period," Medical Aspects of Human Sexuality 3 (1969): 40.

Женщина как ресурс мужской власти.

В. В. Бочаров в статье "Женщина как ресурс мужской власти" говорит, что в древности женщины выступали в качестве своего рода «хранительниц» власти, которую мужчины могли заполучить, только вступив с ними в брак.

"Отражение данного архетипического феномена В.М. Мисюгин обнаружил в фольклоре Древнего Египта, в частности в мифе об Осирисе и Исиде. Старший «брат» Осирис имеет «сестру» — жену Исиду [1], а у долженствующего сменить его младшего «брата» Сета (представителя нисходящего возрастного класса и легитимного наследника Осириса) есть невеста Нефтида. Но Осирис женится и на ней, чем исключает Сета из права преемственности и таким образом продлевает своё нахождение у власти. Иными словами, его «время» продлевается повторным браком.

Предполагается, что сложившаяся на определённом этапе традиция продлевать нахождение во власти новым браком на молодой женщине вызвала к жизни институт полигинии, что, в свою очередь, породило представление о бессмертии богов: «Видимо, в таком же “ключе” было архаическое представление о “бессмертии богов”, как бесчисленное повторение браков, например, бессчётность жён древнегреческого бога Зевса». Иными словами, социальное бессмертие, обретаемое путём заключения всё новых и новых браков, стало осмысливаться как бессмертие биологическое [2].

Убийство же Сетом Осириса также можно трактовать как отражение архетипического поведения в системе властных отношений, когда предыдущий правитель ритуально убивался. Это фиксировалось во многих африканских традиционных культурах [3].

В античной мифологии на этой основе формируется идея бессмертия, которое приписывается богам, имеющим «несметное число жён». Словом, феномен полигинии стал идентифицироваться с сакральным статусом. Неудивительно поэтому, что повсеместно у архаических лидеров (вождей, монархов) были самые большие гаремы, служившие маркером данного статуса".

Сюжет, конечно, лихо закручен и от него попахивает т. наз. "фолк-хистори", ну да ладно, не станем "придираться" к мелочам и сочтём данный сюжет как смелую гипотезу.

О семейном матриархате.

В. В. Бочаров в статье "Женщина как ресурс мужской власти" пишет:

"Положение о том, что власть мужчины над женщиной обусловлена естественными причинами, прежде всего, различиями в психофизиологии, не принимается, как известно, антропологами феминистского направления. Они, с подачи его провозвестников XIX столетия Бахофена, Макленнана и Моргана, в той или иной мере поддерживавших идею матриархата, считают, что первоначально женщины доминировали в общественной жизни, однако потом положение вследствие разных причин коренным образом изменилось в пользу мужчин.

Однако этнографические данные, а также этноисторические источники однозначно свидетельствуют о том, что в самых разных культурах существовала (и существует) та или иная степень мужского доминирования. Это относится только к «внешнему пространству», или пространству «вне дома», так как во «внутренней жизни», как правило, доминировала женщина. Правда, здесь скорее следует говорить о категориях не «власти», а «управления». Имеется в виду то, что официально господствующее положение занималось мужчиной (мужем), в то время как женщина действовала неформально (исподволь), эффективно направляя деятельность мужа.

В некоторых культурах социальный контроль, осуществляемый женщинами над поведением мужа, был очень сильным. Это в полной мере относится к русской культуре. В русском фольклоре «женское» и «мужское» пространства составляют вселенскую гармонию: «Баба да кошка в избе, мужик да собака на дворе». Дома жена далеко не бесправна, более того, она, по сути, руководит мужем: «У плохой бабы муж на печи лежит, а хорошая сгонит»."

Как видно, В. В. Бочаров признаёт матриархат на семейном уровне. Это вполне понятно: женщина, как мать, кормит детей, и поэтому семейные ресурсы естественно переходят в её распоряжение. Она готовит пищу, и поэтому она закупает все необходимые продукты, а также пелёнки-распашонки и всё необходимое для семейного быта. Всякий нормальный мужчина добровольно уступает своей жене всю семейную рутину. Если, например, жене нужен пылесос, она, как правило, сама покупает его в магазине, не спрашивая разрешения у мужа, хотя крупные покупки типа автомобиля могут предварительно обговариваться на семейном совете.

Отсюда вытекает, что в родовом (= большесемейном) обществе женщина, как правило, занимает положение никак не ниже мужчины. 

Семейный матриархат формируется естественным образом, сам собой. Дело в том, что в семье муж всегда находится в меньшинстве, а жена + дети составляют большинство. Именно мать с детьми составляют основу, "ядро" семьи. Психофизиологические связи детей с матерью гораздо сильнее, чем с отцом, и поэтому они, как правило, всегда на стороне матери в семейных конфликтах. И при разводе они остаются жить с матерью.

Яблоко от яблони недалеко падает.

Г. П. Удалова в статье "Доминирование-лидерство у приматов (эволюционный аспект) пишет: 

"Существенную роль в функционировании группы как единого целого у приматов играют продолжительные связи особей по материнской линии.

Матрилинейность, при которой половозрелые самцы могут уходить в чужую группу, обеспечивает устойчивость основного ядра группы и общую внутригрупповую стабильность. Она играет важную роль в регулировании уровня и направленности агрессивного и дружелюбного поведения в группе. У многих видов приматов (мартышек, макаков, павианов, шимпанзе) ранг самок, как правило, наследуется по материнской линии. Повзрослев, детёныши получают ранг, близкий рангу матери, но обычно несколько ниже. Среди сестёр более высокий ранг получает младшая, что понятно, так как она более перспективна в плане репродуктивной способности. Родственные самки формируют стабильное ядро группы (о том же говорится в записи "Матрилокальность и матрилинейность в обезьяньем стаде").

Ранг самцов может наследоваться по материнской линии. Сыновья высокоранговых самок без конфликтов занимают высокое положение. Так, у японских макаков наблюдали некий прототип наследственной аристократии: детёныши самок высокого ранга проводят много времени в обществе со статусными самцами. Потом им легче, по сравнению со сверстниками, занять высокое положение в иерархии популяции. Однако при переходе в другую группу такие «аристократы» часто вынуждены бороться за достижение высокого ранга.

У шимпанзе сыновья высокоранговых самок занимают более высокий социальный статус в мультисамцовых группах не только в натальной группе, но и при переходе другую. Причём самцы стремятся перейти в группы, где раньше уже обосновались их старшие братья. Братья образуют между собой альянсы против неродственных особей и с их помощью завоёвывают или же отстаивают друг для друга высокие социальные ранги [Vessey S.H. Dominance among rhesus monkeys // Polit. Psychol. 1984. Vol. 5, № 4. P. 623–628.].

Повышение ранга периферийного самца часто определяется повышением ранга клана матери и может даже не слишком зависеть от его агрессивности, размера тела, темперамента.

Итак, динамика системы организации обезьян в стадах со многими самцами основана, с одной стороны, на взаимодействии между матрилиниями, имеющими каждая свой ранг, а с другой — на иерархии особей каждого пола (особенно самцов). В группах приматов, особенно при матрилинейной системе организации, социальное положение взрослой особи во многом заранее предопределено ее родственными связями. Наследование рангов носит, по видимости, экстрагенетический характер и рассматривается как социальная традиция. Предполагается аналогичное явление в сообществах ранних гоминид".

Итак, если верно научное определение Википедии, согласно которому "люди (лат. Homo) — род в семействе гоминиды отряда приматов", то дело в шляпе: как яблоко от яблони недалеко падает, так и люди эпохи верхнего палеолита в своём социальном устройстве должны были быть близки сообществам ранних гоминид.  

Экология, вытекающая из религиозно-мифологических представлений.

"Исключительно важным способом поддержания равновесия между обществом и [природной] средой являлись разного рода табу, ограничивавшие охоту на диких животных и сбор лесных плодов. Время, место и масштабы хозяйственной деятельности регулировались таким образом, чтобы природным ресурсам не угрожало истощение. Система подобных запретов сложилась стихийно, рационально осознать её последствия индейцы были не в состоянии. Поэтому в роли регулятора поведения людей должны были выступить религиозно-мифологические представления", - пишет Ю. Е. Берёзкин в своей монографии "Голос дьявола среди снегов и джунглей". 

Значит, хромолитография под названием «Охота на бизонов» (Hunting Buffalo), созданная художником Альфредом Джейкобом Миллером, это — ложь, пиздёжь и провокация?

Hunting Buffalo

Ну, да, в Википедии говорится, что "некоторые индейцы Великих равнин иногда загоняли бизонов за небольшой обрыв [в котором, очевидно, прятались сидевшие в засаде охотники], но Миллер, вероятно, никогда не видел этой сцены и поэтому несколько преувеличил её. Если бы индейцы загоняли бизонов за такие обрывы, мясо было бы слишком сильно изуродовано, чтобы его можно было есть, а кости были бы сломаны" (Источник).

Подобная лживая картинка находилась в советском школьном учебнике истории древнего мира. Помню, я ещё в пятом классе удивлялся и задавался вопросом: "Зачем же им столько мяса? Оно же всё протухнет через неделю".

Охота на диких лошадей.

Мифы индейцев о матриархате.

Ю. Е. Берёзкин говорит, что в конце XIX века одним миссионером был записан отрывок из мифа у индейцев Центрального Чили — арауканов. В нём рассказывается, как женщины господствовали над мужчинами и не работали. Затем мужчины восстали, истребили женщин и пощадили лишь маленьких девочек. Любопытная картина: мужчины убивают своих жён и женятся на маленьких девочках... [1]. Ради того чтобы скинуть со своей шеи "ярмо матриархата", мужчины стали извращенцами-педофилами... Кошмар, дурдом... Уж лучше бы они оставались под "ярмом", тем более что на самом деле женское иго есть благо и бремя его легко, ибо в матриархальных обществах мужчины хорошо проводят время, счастливы и беззаботны. 

"В 60—70-х годах американский исследователь Т. Зойдема, голландец по происхождению, проанализировал сочинения по истории инков, написанные как испанцами, так и потомками индейской знати. Он пришёл к выводу, что основу «истории» инков составляет миф, обработанный сказителями и авторами хроник. Главное место в нём занимает описание войны между правителями и жрецами. Поначалу в обществе господствовали жрецы, но их власть была свергнута, после чего во главе инков встали правители-воины. В ритуале «первая» война между правителями и жрецами ежегодно разыгрывается в форме обрядового сражения между жителями разных селений или двух частей одного селения. В этих делениях до сих пор прослеживаются пережитки первобытных фратрий. У инков одна из фратрий символически связывалась с жрецами, но одновременно и с женской частью коллектива, а женщины — с богиней луны. Другая фратрия ассоциировалась с правителями, мужчинами, воинами, солнцем. В целом под поздними наслоениями проступает сюжет, близкий мифу арауканов: мужчины во главе с солнцем свергают господство женщин, предводительствуемых луной".

Ю. Е. Берёзкин далее сообщает, что "в первые десятилетия XX века многие этнографы предполагали, что в подобных преданиях «отражается древняя матриархальная система». Однако в настоящее время эта гипотеза отвергнута всеми специалистами по первобытной истории".

Странно... Вроде бы никто не спорит, что первобытные общества были эгалитарными, акефальными, без централизованной власти и иерархических структур управления. В таких обществах особым авторитетом могли пользоваться шаманы. И шаманки. Сможет ли кто-нибудь аргументированно доказать, что мужчины-шаманы древнее женщин-шаманок? Ясное дело, что никто не сможет. Археология показывает шаманок в самых древних культурах. 

Женщина-шаманка. Верхний палеолит. Дольни Вестонице, Чехия, Павловская культура, около 25-27 000 лет назад, возраст 40-45 лет.

Как показывает нам Бриффо, изначально все шаманы, руководившие ранними обществами, были женщинами; Мирча Элиаде и Кармен Блэкер согласны с этим. Невозможно поверить, что их шаманизм не был связан с менструальными циклами, особенно учитывая, что их собственные утверждения говорят об одержимости лунными духами. И вот, спрашивается, на каком же основании "специалисты по первобытной истории" с таким апломбом отвергают матриархат? Тем более, что основу «истории» инков составляет миф, в котором власть женщин ассоциируется со жреческой, духовной властью.

«Жёны бога».

"Немец К. Ункель, приехав в начале XX века в Бразилию, всю жизнь посвятил изучению коренного населения этой страны. Индейцы гуарани приняли Ункеля в свое племя и дали ему новое имя — Нимуэндажу, под которым он и вошёл в науку. Большую ценность имеют наблюдения, сделанные им во время одной из первых его экспедиций в 1918—1919 годах к индейцам племени шипая, жившим в низовьях реки Шингу. В частности, он описал обряд, связанный с культом верховного божества Кумафари, воплощения грома и молнии. Кумафари мыслился то как человек, то как чудовищный ягуар и являлся покровителем ритуального каннибализма, распространённого почти у всех племён, которые говорили, как и шипая, на языках тупи. После того как пленника убивали, разрезали на части и варили, для божества ставили котёл с мясом и напиток из маниока. Всё это затем съедали и выпивали сами индейцы. Во времена Нимуэндажу ещё были живы люди, принимавшие в молодости участие в подобном зловещем обряде.

Божественной женой Кумафари считалась Каманду — индеанка, превратившаяся в ягуариху. Но кроме неё Кумафари имел жён и среди женщин племени. Как бы по воле божества, этих девушек отбирал шаман, и на них было возложено выполнение различных ритуальных обязанностей.

Готовясь к празднику, индейцы вырубали из дерева идола Кумафари и других мифических персонажей, а «жёны бога» их украшали. Дух Кумафари вселялся в свою статую и, если бывал недоволен работой, требовал вытесать её заново. Во всяком случае, шаман объявлял об этом, узнавая о мнении своего покровителя по известным ему приметам. Статую Кумафари ставили в хижине шамана, который должен был просидеть около неё всю ночь, бодрствуя и не шевелясь. По-видимому, от усталости у него появлялись галлюцинации, которые он истолковывал сообразно обстановке.

Приёмы, используемые шаманами шипая, для того чтобы представить отдаваемые им приказания в качестве воли божества, типичны и для других амазонских индейцев. При этом было бы ошибкой полагать, что шаманы обманывали соплеменников. Эти люди и сами верили, будто во время транса духи подают им какой-то знак. Для вызова галлюцинаций чаще всего использовали отвар наркотических растений, которые почитались как священные.

Неверно также представлять первобытного шамана человеком, преследующим корыстные цели, используя своё положение. В обществах, где отсутствовали материальные возможности для возникновения неравенства, никто не мог противопоставить собственные интересы интересам сородичей. Никакая связь с духами не спасла бы такого человека от осуждения коллектива и скорее всего от гибели, да и психологически он вряд ли мог бы сознательно пойти на подобный шаг. 

Другое дело народы, у которых появились более сложные формы социальной организации, общественное неравенство. В этом случае лица, связанные с культом, действительно могли с успехом использовать своё положение, чтобы пополнить правящий слой.

«Жизнь за царя»? — Нет, жизнь без царя.

Ю. Е. Берёзкин в своей монографии "Голос дьявола среди снегов и джунглей. Истоки древней религии" (Лениздат, 1987) упоминает индейцев же, которые проживали в бразильской саванне. Большую часть года они проводили за пределами деревень в дальних охотничьих походах, а в дождливый сезон в деревнях восточнобразильских племён раньше собиралось несколько тысяч человек.

"У народов семьи же не существовало даже элементарных форм общественного неравенства, в частности не было вождей, обладавших правом наказывать непослушных. Как же могли в течение нескольких месяцев прожить бок о бок 2—3 тысячи человек без того, чтобы между ними по разным поводам не возникали конфликты? Казалось бы, в условиях безначалия ссоры становились неизбежными, и община неминуемо должна была расколоться на враждебные группировки.

Действительно, случаи разделения общин из-за ничтожных, сугубо личных ссор между отдельными членами известны, но происходили они гораздо реже, чем можно было бы ожидать. Эффективным средством для сплочения племени являлись массовые церемонии. Ни у одного народа Южной Америки церемониальная жизнь не была столь сложной, как у же. Каждая община делилась на ритуальные половины, исходя из нескольких разных, несовпадающих признаков. В результате положение почти каждого взрослого человека в символической классификации было уникальным.

Члены противоположных половин были обязаны оказывать друг другу разного рода услуги, и уже одно это заставляло людей сосредоточить внимание на церемониальных обязанностях, а не на ссорах с соседями [1]. Церемониальный цикл открывался сразу же, как только племя собиралось в селении, а текущие сельскохозяйственные работы завершены. С утра до вечера люди были непрерывно заняты в состязаниях, танцах, играх, шествиях в масках. Повседневная жизнь каждого определялась той «программой», которая была задана ему как члену определённого ритуального подразделения. Отступить от неё человек не смел, ибо тем самым нарушил бы не приказ вождя, а волю духов, то есть, во-первых, поставил бы себя вне общества, а во-вторых, получил бы страшный психологический шок, который мог бы закончиться даже смертью".

Говоря об общественном устройстве матриархальных общин, о "священном матриархате", я не раз указывал на фундирующую и конституирующую роль ритуала в рамках того или иного религиозного культа. Культ расставляет всех людей по местам и заставляет играть, как в театре, определённые роли. И у "актёров" не остаётся ни времени, ни энергии на всякого рода глупости. Они не совершают преступления, и им не нужны ни полиция, ни суды, ни тюрьмы, ни государство.  

----------------------------------------------------------------------------------

[1] То же самое практиковалось и во многих других архаических обществах, например среди австралийских аборигенов, где инициации и похороны членов одной фратрии совершались членами другой, близкородственной фратрии. Сюда же можно добавить и экзогамные браки, - зачем же конфликтовать с жителями соседней деревни, если там проживают твоя тёща и тесть, женихи и невесты твоих детей? 

Первобытный велнесс.

Недавно в записи "Категорически не согласен!" я объявил книгу Кристофера Райана и Касильды Жеты "Секс на заре цивилизации" насквозь лживой. Беру свои слова обратно. Она лишь частично лживая, в выражении взгляда на человека как на отдельный вид приматов [1] и в представлении о первобытном промискуитете, который якобы и поныне практикуется среди матриархального народа мосо. В других отношениях, книга содержит правдивую (и потому весьма ценную) информацию об архаических обществах охотников и собирателей. 

Вот пример разоблачения патриархальных нарративов о том, что в древности кишмя кишели людоеды, человечество с упоением занималось самоистреблением, из-за чего средняя продолжительность жизни была очень низкой, дикари голодали и болели, и только с появлением государств «настало благорастворение в воздусех и блаалепие во человецех», голод и болезни исчезли, и люди стали жить до ста лет.

"Многие вроде бы разумные люди, кажется, изнывают от желания найти корни войн в нашем глубоком первородном прошлом, представляют довольных жизнью собирателей нищими и распространяют неверную доктрину, что 30–40 лет были возрастом глубокой старости для людей, живших в досельскохозяйственную эпоху. Но такое видение нашего прошлого очевидно неверно. Непредвзятые данные из соответствующих областей науки чётко демонстрируют, что десятки тысяч лет до освоения земледелия, хотя это и не было временем непрестанного утопического блаженства, человек по большей части обладал крепким здоровьем, отличался внутри– и внегрупповым миролюбием, низким уровнем хронического стресса и высоким уровнем общего довольства жизнью".

"Когда Джеймс Ларрик и его коллеги изучали пока ещё относительно изолированное эквадорское племя индейцев ваорани, их удивило отсутствие у населения повышенного артериального давления, сердечных заболеваний и рака. Не было случаев анемии или простуд. Не было кишечных паразитов. Не было последствий полиомиелита, пневмонии, оспы, ветряной оспы, сыпного и брюшного тифа, сифилиса, туберкулёза, малярии или гепатита В [2].

В этом нет ничего удивительного. Почти все эти заболевания или переносятся одомашненными животными, или являются следствием переуплотнённого проживания, что облегчает их распространение. Самые опасные инфекции и паразиты, преследующие наш вид, не имели возможности распространяться до перехода человечества к сельскохозяйственному производству.

Смертельные болезни, происходящие от одомашненных животных. Источник: Diamond, J. Guns, Germs and Steel: The Fates of Human Societies. New York: Norton, 1997.

Казус яномама.

В 1968 году  Наполеон Шаньон опубликовал работу «Яномама: свирепый народ». "Сейчас, изданная уже пятый раз, «Яномама: свирепый народ» стоит в ряду бестселлеров по антропологии, с миллионами экземпляров, проданных только студентам университетов. Книги и фильмы Шаньона были настольными для нескольких поколений антропологов, большинство которых приняли его идеи о врождённой воинственности Homo sapiens", - говорят Кристофер Райан и Касильда Жета.

"Но исследования Шаньона надо рассматривать с осторожностью, поскольку он использует многочисленные сомнительные приёмы. Например, он объединяет бытовые убийства с военными потерями в своей статистике. Но, что гораздо более важно, Шаньон не учитывает воздействие собственного – разрушительного, в огромной степени хемингуэевского – присутствия на изучаемых людей. Согласно Патрику Тирни, автору «Тьмы в Эльдорадо», «войны, так прославившие Шаньона и яномама, которые он с таким удовольствием описывает в «Свирепом народе», начались 14 ноября 1964 г., именно в тот день, когда антрополог прибыл на место с ружьями, моторами для лодок и кучей всяких изделий из стали, которые он раздавал индейцам» [1]. Тирни цитирует положения докторской диссертации самого Шаньона, откуда следует, что за 30 лет до его появления ни один член намовео (крупное племя в составе яномама) не был убит в войнах. Но за 13 месяцев его пребывания среди них десять яномама были убиты в конфликтах между намовео и патано-ватеро (другое племя).

Кеннет Гуд, антрополог, который впервые познакомился с яномама в качестве аспиранта Шаньона и остался жить с ними ещё на 20 лет, описал Шаньона как весьма беспринципного антрополога-«налётчика», прибывшего в деревни с грузом мачете, которые он обменивал на сотрудничество в его исследованиях. «К сожалению, – писал Гуд, – куда бы он ни приходил, с собой он приносил вражду и войну» [2].

Шаньон <...> хотел собрать генеалогическую информацию о людях яномама. Проблема щекотливая, мягко говоря, поскольку яномама считают неуважительным произносить вслух имена. А назвать имя умершего значит нарушить строжайшее табу в их культуре. Хуан Финкерс, живший среди них 25 лет, пишет: «Назвать умершего по имени – это для яномама смертельное оскорбление, повод для вражды, драк и войн» [3]. Антрополог Маршалл Салинз описывает исследование Шаньона как «абсурдистский антропологический проект», попытку «выявить родословную у людей, которые в силу табу не могут знать, проследить и назвать по имени своих предков. Для них невыносимо слышать даже собственные имена, если уж на то пошло» [4].

Культура "нетипичных мягкотелых самцов" павианов.

Невролог-приматолог Роберт Сапольски десятилетиями наблюдал павианов в Кении. Он начал в 1978 г., когда ещё был студентом. В середине 1980-х значительная часть взрослых самцов внезапно пала от туберкулёза. Они заразились через пищевые отходы вблизи какого-то туристического отеля. Ценная (если можно так сказать) пища из мусорной кучи была съедена самыми агрессивными павианами, оттеснившими своих более мирных товарищей, детёнышей и самок. И вот, когда «крутых пацанов» не стало, оставшиеся в живых остались беззащитными. Если же группу некому защитить, она быстро становится добычей «пиратов». Любой хулиган из окрестных стай быстро приберёт к рукам беспомощных самок, подростков и забитых самцов, начнёт грабежи и насилие. Поскольку молодые самцы павианов покидают стаю с наступлением половой зрелости, в течение десяти лет после катаклизма никого из тех нетипичных мягкотелых самцов, которые пережили его, в ней не осталось. Но, как сообщает Сапольски, «уникальная культура группы была принята новыми самцами, присоединившимися к стае». В 2004 г., через два десятилетия после «трагической» эпидемии, в стае было всё ещё больше обычного самцов, которые ласкают самок и ухаживают за их шерстью, и наличествовала необычно расслабленная иерархия и психологические признаки пониженной тревожности среди самцов нижних социальных рангов. Даже в свой последний визит в 2007 г. Сапольски нашёл уникальную культуру стаи неизменной [Sapolsky R.M., Share, L.J. A pacific culture among wild baboons: Its emergence and transmission // PLoS Biology. 2004. № 4(2). P. e106. http://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC387274/. Также см. Natalie Angier. No time for bullies: baboons retool their culture // New York Times. 2004. April, 13].

Похожий случай был в моём курятнике пару лет назад: петухи и самые крепкие куры отравились, получили интоксикацию, сальмонелёз, сожрав какие-то гнилые "вкусняшки", которые им скормила моя сестра, а самая маленькая курочка осталась жива, - видимо, большие и сильные куры отталкивали её и не давали клевать.

Наверно, нечто подобное происходило много раз и с людьми за многотысячелетнюю историю человечества. В частности, говорят, что первая волна кроманьонцев в Европе прошла сквозь «бутылочное горлышко». Кроме того, в условиях ранневалдайского (40–45 тысяч лет назад) и поздневалдайского (около 25–23 тысяч лет назад) оледенений люди могли жить в изоляции на протяжении нескольких веков. Кто знает, какие процессы происходили при этом в изоляции? 

Я критически отношусь к охоте первобытных людей на мамонтов. И не только я один. Вот, например, недавно учёные опровергли популярную гипотезу об охоте культуры Кловис на мамонтов. Но, допустим, такая охота имела место быть, как её изображают современные художники.

Это не люди, а упоротые упыри. Мамонт, по сравнению с ними, выглядит человечнее.

Не могло ли быть так, что самые "упоротые" охотники иногда погибали на охоте? А "самые забитые" мужчины, наоборот, оставались жить и оставляли после себя потомство "нетипичных мягтотелых самцов". Вот вам и матриархат...

О причинах агрессивного поведения.

Кристофер Райан и Касильда Жета в книге "Секс на заре цивилизации. Эволюция человеческой сексуальности: с доисторических времён до наших дней" ссылаются на монографию Маргарет Пауэр, в которой она задаёт вопрос: "зачем воевать, если воевать не за что? За что воевать сообществам собирателей с немедленным потреблением? За что рисковать жизнью? За еду? Её везде полно. Что ещё – собственность? Собиратели почти не имеют собственности, ценной для других. Земля? Наши предки развивались на почти не заселённой приматами планете в течение большей части своей истории как вида. Женщины? Возможно". 

Здесь, говоря насчёт женщин, ИМХО, надо вспомнить экзогамию и гостевые (=матрилокальные) браки. При соблюдении этих правил, конфликты мужчин из-за женщин исключены. В своей деревне нельзя трогать женщин, - это инцест, потому что они все твои сёстры и матери; иди в соседнюю деревню, как Зевс ходил по греческим селениям, спускаясь с Олимпа; предлагай свою руку и сердце женщинам, и, может быть, одна из них примет твоё предложение. Как видно, и здесь воевать не за что, если предоставить женщинам право выбора.

В 1991 г. Маргарет Пауэр опубликовала результаты своего исследования: «Эгалитаристы: люди и шимпанзе». В нём она ссылается на данные, собранные Гудолл в первые годы исследований в Гомбе (1961–1965).  Наблюдения в течение этих четырёх лет в Гомбе оставили Гудолл под впечатлением, что шимпанзе «гораздо более миролюбивы, чем люди». Она не нашла никаких свидетельств «войн» между группами, лишь редкие вспышки агрессии между отдельными особями.

Это первоначальное впечатление о миролюбивости приматов совпадает с исследованиями, опубликованными через сорок лет, в 2002 г., приматологами Робертом Суссманом и Полом Гарбером. Они представили всесторонний обзор научной литературы по социальному поведению приматов. Проанализировав более 80 исследований о том, как различные приматы используют своё время, они обнаружили, что «почти у всех видов, начиная с дневных лемуров (самых примитивных из приматов) и кончая человекообразными… обычно активное социальное поведение любого рода занимает не более 5 % от времени их бодрствования», и «обычно гораздо меньше 1 % времени они дерутся или конкурируют». Кооперативное, дружелюбное поведение, такое как игры или взаимный уход за шерстью, в десять-двадцать раз более распространено среди всех без исключения видов приматов, нежели конфликты.

У стыдливых корней нравственности (2).

В продолжение записи "У стыдливых корней нравственности".

Поразительно и парадоксально, что Кристофер Райан и Касильда Жета в своей совместной работе "Секс на заре цивилизации", с одной стороны говорят, что человек — это обезьяна, но с другой стороны апеллируют к стыду у того же человека. Позвольте, но у животных вообще, и у приматов в частности, нет никакого стыда! Они совокупляются и испражняются у всех на виду. Вы же сами себе противоречите!

"Когда экономисты основывают свои модели на фантазиях о «человеке экономическом», которым движет лишь своекорыстный интерес, жадность, они забывают про общество – важнейшую сеть идей, которой опутан каждый индивид, – неизбежный контекст, внутри которого происходит всё действительно человеческое.", - пишут авторы книги. 

Оказывается, человек не пакостит лишь потому, что ему может быть стыдно перед обществом, если обнаружится его "говно". А это возможно лишь при условии, что человек живёт у всех на виду, в небольшой самоуправляемой общине. Тогда его "говно" бросается в глаза, и он боится, что этим говном могут ткнуть его в нос. Если же человека взять, так сказать, "в мировом масштабе", его "говно" как бы растворяется и бесследно исчезает среди восьми миллиардов человечества. Нет общества — нет и стыда.

"Местный рыболовецкий промысел сворачивается по всему миру, потому что ни у кого нет власти, сил и мотивации запретить рыболовецким флотилиям разных государств хищническую эксплуатацию океанов, принадлежащих всем (и, значит, никому). Токсины из дымовых труб Китая от сжигаемого нелегально добытого в России угля оседают в лёгких корейцев, а американские автомобили на венесуэльском топливе плавят гренландские ледники. Подобные цепные трагедии и катаклизмы возможны лишь при отсутствии местного, локального и индивидуального стыда", - верно замечают Кристофер Райан и Касильда Жета.

"Поскольку человек развивался в маленьких, тесных сообществах, где каждый знал каждого по имени, он не очень хорошо приспособлен к сомнительной свободе, которую предлагает анонимность. Когда сообщества разрастаются до такой степени, что члены не могут более поддерживать даже поверхностные знакомства с остальными, поведение меняется. Принимаются иные решения, и наши чувства дозволенного и приемлемого становятся всё более абстрактными.

О любви.

Вчера я первый раз в жизни услышал песню «Когда мужчина любит женщину» (англ. When a Man Loves a Woman). Музыка — так себе, ничего особенного, "средней паршивости", но слова песни — это просто шедевр.

When a man loves a woman

Can't keep his mind on nothin' else

He'd trade the world

For the good thing he's found

If she is bad, he can't see it

She can do no wrong

And turn his back on his best friend

If he puts her down

When a man loves a woman

Spend his very last dime

And trying to hold on to what he needs

He'd give up all his comforts

And sleep out in the rain

If she said that's the way it ought to be, eh

When a man loves a woman, eh

I give you everything I've got

Trying to hold on to your precious love

And baby baby please don't treat me bad

When a man loves a woman, eh

Deep down in his soul

She can bring him such misery

If she is playing him for a fool

He's the last one to know

Loving eyes can never see

Yes, when a man loves a woman

I know exactly how he feels

'Cause baby, baby

When a man loves a woman, whoa

When a man loves a woman, oh

When a man loves a woman (when a man loves a woman)

When a man, when a man

When a man loves a woman

Ooh-ooh-ooh (when a man loves a woman)...

Девчонка за гвоздь.

Michael Sturma в своей монографии "South Sea maidens: Western fantasy and sexual politics in the South Pacific" пишет:

"Ещё одна особенность, часто опускаемая в описаниях ранних европейских визитов на Таити, — это крайняя молодость многих женщин, вступавших в сексуальные отношения. Генри Иббот с корабля «Дельфин» отметил, что женщины, которые приходили на корабль, были в основном девушками, «потому что они были очень молоды и миниатюрны». Джордж Форстер аналогично отмечал крайнюю молодость девушек, вступавших в сексуальные отношения с моряками на Таити. По словам Форстера, некоторым из них было не больше девяти или десяти лет, и у них «не было ни малейших признаков полового созревания»."

Michael Sturma говорит, что европейские матросы смотрели на этих девчонок как на проституток, однако ведь можно взглянуть и под углом зрения "экономики обмена". Секс между юными таитянками и британскими моряками в основном подпитывался отчаянным желанием островитян получить железо, товар, ранее им неизвестный. Генри Иббот заметил, что женщины «продают себя любому из наших людей за гвоздь». Через пару недель Робертсон смог сообщить, что все кнехты на корабле [1] были сорваны, а также все гвозди для подвешивания гамаков.

Michael Sturma сообщает, что двое матросов были так очарованы маленькими таитянками, что сбежали вместе с ними с корабля. И капитан Кук был вынужден взять в заложники несколько таитян и удерживать их до тех пор, пока островитяне не приведут беглецов. В частности, Кук взял в заложники молодую женщину по имени Поэдуа и её отца, вождя Орио, пока моряки не вернутся. В конце концов дезертиры были возвращены. Именно в это время художник Кука, Джон Уэббер, написал прекрасный масляный портрет Поэдуа.

Poedua, daughter of Orea, King of Ulietea, Society 1slands, portrait by John Webber, c. 1782.