Хакка.

Arthur P. Wolf в своей монографии "Sexual Attraction and Childhood Association: A Chinese Brief for Edward Westermarck" говорит, что

"сельская местность Тайваня пронизана чётко выраженными культурными разломами. Большая часть страны контролируется этнической группой, известной синологам как хоккиенцы, чьи предки мигрировали на Тайвань из юго-восточного Фуцзяня. Но есть анклавы, населённые почти исключительно второй этнической группой, известной как хакка, чьи предки происходили из юго-западного Фуцзяня и северного Гуандуна. Эти две группы говорят на взаимонепонятных языках (называемых хоккиенским и хакка) и традиционно придерживаются различных обычаев в области поклонения предкам, погребальных обычаев и, что наиболее важно, использования труда женщин. В то время как хоккиенцы следовали китайским обычаям и бинтовали ноги своим дочерям, тем самым исключая их участие в сельском хозяйстве, хакка отличались от других китайцев тем, что оставляли своих дочерей с естественными ногами и отправляли их работать в полях вместе с мужчинами [1]. В результате, по мнению местных жителей, хотя и не всегда на практике, положение женщин хакка было гораздо более сильным, чем положение других китайских женщин. Действительно, стереотип о гендерных отношениях у хакка заключался в том, что они были противоположны тому, что было принято в Китае. Как выразился автор китайской энциклопедии: «У хакка женщины ходят на рынок, а мужчины сидят дома». Или, как сказал другой китайский автор: «Мужчины хакка ленивы, поэтому женщины мелют зерно на муку, сажают, ткут, собирают топливо, ухаживают за скотом, орошают поля, шьют одежду и готовят всю еду. Нет женщин на свете, которые работали бы так, как женщины хакка». И ещё: «Женщины хакка более способны, чем их мужья. Они могут всё. Им всё равно, есть у них муж или нет».

Немного поискав в Сети, я обнаружил, что в современном мире численность хакка примерно соответствует численности русских — от 80 миллионов до 120 миллионов (Источник).

Говорят, что далёкие предки современных хакка раньше проживали в среднем течении реки Хуанхэ, но затем, под давлением северных варваров, они в несколько волн мигрировали на юг Поднебесной. 

Интересны сельские жилища хакка — тулоу, которые напоминают самые архаичные жилища индейцев Южной Америке в джунглях Амазонки.

Fujian Tulou (earth buildings) at Tianluokeng (Snail Pit village) in southwestern Fujian province

  

Поскольку в тулоу жили члены одного клана, с социальной точки зрения он был по сути общежитием, в котором между жильцами равномерно распределялись как трудовые обязанности, так и имеющиеся блага. 

Об «удочерении» жён на Тайване.

В продолжение записи "О происхождении табу на инцест".

Arthur P. Wolf в своей монографии "Sexual Attraction and Childhood Association: A Chinese Brief for Edward Westermarck" говорит, что в 1957 году, завершив два года аспирантуры в Корнельском университете и год языковой подготовки в Стэнфордском университете, он отправился на Тайвань, и поселился в семье фермеров, в деревне недалеко от города Шу-линь, примерно в десяти милях к юго-западу от города Тайбэй. Там он обнаружил, что почти половина замужних женщин в деревне не присоединились к семьям своих мужей в молодом возрасте, а были «удочерены» в младенчестве и воспитаны будущими свекровями. Распространённость этого обычая уже была тщательно задокументирована японскими и китайскими учёными. Arthur P. Wolf увидел в этом обычае возможность проверить сильно критикуемую гипотезу Вестермарка.

Здесь сразу надо отметить, что такого рода браки являются однозначно патриархальными, и даже кондово-патриархальными, стопудово-патриархальными. "Действительно, права замужней женщины как матери рассматривались как зависящие от того, останется ли она в браке с отцом своих детей. На Тайване сыновья разведённой женщины могли по сентиментальным причинам присутствовать на похоронах матери, но они никогда не надевали траурную одежду, требуемую от сыновей. В местном понимании мать, разведённая со своим отцом, больше не была матерью". 

В традиционном Китае брак, в какой бы форме он ни заключался, был выражением родительской власти и заключался в интересах родителей. Решение принималось родителями или даже бабушками и дедушками. Родители предпочитали воспитывать жён своих сыновей; они сами выбирали девочку и принимали её в качестве работницы по хозяйству, которая, когда подрастёт, принесёт приплод, как курица - цыплят. 

Кстати, и в крестьянской России так же было: все члены патриархальной семьи должны были вносить свою лепту в домохозяйство, каждый по-своему. И на жену-молодуху смотрели под этим углом зрения, - чтоб от неё была польза хозяйству. Сварит борщ, - и то хорошо, всё в хозяйстве сгодится. Вспоминается эпизод из фильма "Бумбараш", где крепкий хозяйственник, мужик Гаврила, говорит: "Вон у меня — дом, мануфактура, статуэтки, корова, картины, телёнок, свечки, гуси, поросёнок, жена… вон она у меня какая! Варя! — сказал он, чтоб показать свою власть над нею. — Варя! Сними сапог! Для самовара сгодится! Ну, снимай, снимай! Стягивай! — И протянул Варваре ногу в сапоге".

О происхождении табу на инцест.

Эдвард Вестермарк в своей монографии «История человеческого брака» написал следующее: "В целом, наблюдается замечательное отсутствие эротических чувств между людьми, живущими в тесном контакте с детства. Более того, в этом, как и во многих других случаях, сексуальное безразличие сочетается с положительным чувством отвращения при мысли о таком акте. Я считаю это основной причиной экзогамных запретов. Люди, которые жили близко друг с другом с детства, как правило, являются близкими родственниками. Следовательно, их отвращение к сексуальным отношениям друг с другом проявляется в обычаях и законах как запрет на половые отношения между близкими родственниками".

При этом Вестермарк сделал ссылку на Дарвина, - "светило" европейской науки, имевшее безусловный авторитет в просвещённом обществе. В 1868 году в работе «Изменчивость животных и растений при одомашнивании» Дарвин писал: «Хотя, по-видимому, у человечества нет сильного наследственного чувства против инцеста, кажется возможным, что мужчины в первобытные времена могли приходить в большее возбуждение при виде чужих женщин, чем тех, с которыми они обычно жили; подобно тому, как, по мнению г-на Капплса, самцы дирхаундов склонны к чужим самкам, в то время как самки предпочитают собак, с которыми они уже общались. Если бы такое чувство существовало ранее у человека, это привело бы к предпочтению браков за пределами ближайших родственников и могло бы усилиться за счёт того, что потомство от таких браков выживало в большем количестве, как можно предположить по аналогии". 

Первые значимые столкновения между Вестермарком и его критиками произошли в начале 1910-х годов и касались сэра Джеймса Фрейзера и Зигмунда Фрейда. В своей работе «Тотемизм и экзогамия» Фрейзер выдвинул несколько аргументов против гипотезы Вестермарка, включая жалобу на то, что «она слишком сильно находится под влиянием Дарвина», но критика, которую все запомнили, заключалась в его настойчивом утверждении, что если Вестермарк прав, то не требуется никакого табу на инцест. Фрейд процитировал полностью следующий абзац из работы Фрейзера:

Нелегко понять, почему какой-либо глубокий человеческий инстинкт нуждается в подкреплении законом. Нет закона, предписывающего людям есть и пить или запрещающего им опускать руки в огонь. Люди едят и пьют, но держат руки подальше от огня инстинктивно, опасаясь естественных, а не юридических наказаний… Закон запрещает людям делать только то, к чему их подталкивают инстинкты; было бы излишним запрещать и наказывать по закону то, что сама природа запрещает и наказывает. Соответственно, мы всегда можем с уверенностью предположить, что преступления, запрещённые законом, — это преступления, к совершению которых многие люди имеют естественную склонность. Если бы такой склонности не было, не было бы и таких преступлений, а если бы таких преступлений не совершалось, зачем их запрещать?

О "женских" языках.

В продолжение записи "О «женском» языке эме-саль у шумеров".

По всей видимости, неверна гипотеза о том, что особый женский говор появился у чукчей из-за того, что они захватывали и держали у себя в качестве прилуги женщин кереков, а шумеры, образуя государственную аристократию, держали у себя, в качестве прислуги, автохтонных женщин субареев, говоривших на дравидийском наречии.

Ernest Crawley в своей монографии "The Mystic Rose" объясняет "женские" языки как следствие разделения полов в архаических обществах.

"В период полового созревания [в архаических обществах] широко распространено правило, согласно которому ни один пол не может видеть другой в это время. В Новой Ирландии девочек не могут видеть мужчины, за исключением родственников, с момента полового созревания до замужества, и в течение этого времени их держат в клетках. Ни один мужчина не может приближаться к девочкам Керама, пока они проходят необходимые в период полового созревания церемонии". 

Ernest Crawley добавляет к этому менструальное табу, которое также разделяет мужчин и женщин на два "междусобойчика". Любое общение с женщиной во время месячных строжайшим образом запрещено, и Ernest Crawley приводит курьёзный пример, который показывает, к чему приводит нарушение этого запрета. Один австралийский абориген, обнаружив, что его жена лежала на его одеяле во время менструации, убил её и умер от ужаса через две недели.

Скорее всего, "женские" языки появлялись вследствие того, что женщины большую часть времени проводили без мужчин, в своём женском "междусобойчике".

"Самым ранним наблюдением различия между языком мужчин и женщин, по-видимому, было наблюдение Реймона Бретона, который в течение двадцати лет в середине XVII века был миссионером на Гваделупе и Доминике. Его наблюдения с тех пор были проверены, и, кажется, у островных карибов есть два различных словаря: один используется мужчинами и женщинами при разговоре с мужчинами, другой — женщинами при разговоре друг с другом".

И далее Ernest Crawley перечисляет известные ему традиционные общества, у которых сохранились "женские" языки.

Где умножается опасность, там преизобилует благодать.

"Среди овагереро и сама женщина во время родов, и особая хижина, в которой она находится, являются зера, священными", - пишет Ernest Crawley в своей монографии "The Mystic Rose", со ссылкой на E. Dannert, “Customs of the Ovaherero at the Birth of a Child,” Folk-Lore Journal (Cape Town, 1880), ii. 63.

С другой стороны, "на Филиппинских островах есть злой дух, вызывающий мучительные роды. Его следует распознавать по голосу, и, услышав его, муж запирает дом, закрывая все щели, и всю ночь ходит с мечом, нанося удары и отбивая их. Утром он заслуженно отдыхает, потому что «спас свою жену». В Армении мужчины стреляют из ружей в воздух, надеясь таким образом отогнать злых духов, которые роятся над роженицей".

Почему рожающая женщина становится священной, может быть даже святой? Потому что она в это время подвергается смертельной опасности. Потому что во время родов она ближе к смерти (а значит и к потустороннему, загробному миру), чем в обычное время жизни. И как здесь не вспомнить про крито-минойский лабрис, священный знак, который изображается на сценах, где "пахнет" смертью?!

"Девочки Чиригуано постятся в период полового созревания и уединяются, в то время как женщины бьют палками по полу и стенам, чтобы найти и отогнать «змею, которая ранила девочку». Сиамцы, которые воображают, что злые духи роятся в воздухе, верят, что они наслаждаются первыми плодами их девочек и что они вызывают «рану», которая обновляется каждый месяц".

Здесь говорится о "мудрой ране", которую наносит девочкам змея. Я же неоднократно говорил о "лунном быке", наносящим рану своим рогом. В принципе, бык и змей взаимозаменяемы, и в изобразительном искусстве архаических обществ мы часто видим рогатых змей.

Табу на секс с женщинами.

Ernest Crawley в своей монографии "The Mystic Rose" рассказывает о запретах охотникам и воинам на секс с женщинами. 

"Мотумоту из залива Фрешвотер в Новой Гвинее должны соблюдать воздержание перед охотой, рыбалкой или военными экспедициями, и если они не будут соблюдать этот запрет, у них не будет успеха. Аналогично, на юго-востоке Новой Гвинеи мужчинам запрещено приближаться к женщинам и даже смотреть на них за несколько дней до боя. Хальмахарезе (the Halmaharese) воздерживаются во время войны, полагая, что связь с женщинами истощает силы. 

Индейцы залива Нутка в Британской Колумбии в течение трёх-четырёх недель перед отправкой в ​​военную экспедицию должны воздерживаться от половых сношений и проходить болезненные обряды очищения. Индеец шушвап (Shushwap) из того же региона теряет сверхъестественную силу, которую он приобретает благодаря своему духу-хранителю, если видит женщину, когда идёт на войну. Кроме того, «только юноша, который никогда не прикасался к женщине или девственнице… может стать шаманом [sic!]. Мужчины, вступившие в половые отношения, становятся... слабыми, неспособными обрести сверхъестественные способности. Эти способности не могут быть восстановлены последующим постом и воздержанием» (F. Boas, “ Second General Report on the Indians of British Columbia,” Report of the Sixtieth Meeting of the British Association (1890), p. 581.). Североамериканские индейцы верят, что контакт с женщинами делает воина смешным и наносит вред его храбрости в будущем бою. Вожди ирокезов, как правило, остаются неженатыми, пока не уйдут с активных боевых операций.

Охотники среди тинне (the Tinnehs) из Портлендского залива в Британской Колумбии, если хотят удачи, очищаются строгими омовениями, постятся и не прикасаются к женщине в течение двух или трёх месяцев. Западный тинне покидает своё брачное ложе за десять дней до охоты на куницу и за месяц в случае охоты на медведя. Женщина ни в коем случае не должна прикасаться к оружию или охотничьим ловушкам. Уичольцы из Мексики должны воздерживаться от своих женщин, когда участвуют в охотничьей экспедиции: «олень никогда не попадёт в ловушку, поставленную влюблённым мужчиной: он просто посмотрит на неё, фыркнет «фу-фу», а затем повернётся и уйдёт тем же путём» (C. Lumholtz, Unknown Mexico (1903), ii. 40-41.)."

"Хранительница"

Патриархальные табу.

"В Новой Каледонии считается недостойным, чтобы мужчины выполняли ручной труд, по крайней мере, в окрестностях поселения. Такую работу выполняют только женщины. С другой стороны, это подвергает опасности каноэ, если женщина просто переступает через его канат, и уж тем более, если она является пассажиркой в ​​таком каноэ во время длительного путешествия", - сообщает Ernest Crawley в своей монографии "The Mystic Rose" [1]. 

Как известно, Новая Каледония была заселена около 3500 лет назад в ходе экспансии австронезийцев.

Карта австронезийских миграций.

"Основными транспортными средствами австронезийцев были каноэ с аутригером (катамаран) длиной 20-40 метров, который был снабжён треугольным парусом проа из листьев пандануса. Такой парус позволял идти под острым углом к ветру. Для крепления частей судна использовались шнуры из кокосового волокна. Крупные суда вмещали до 100 человек. Помимо людей суда содержали запас продовольствия, саженцы растений и домашних животных", - говорится в Википедии.

Значит, во время миграций женщины отправлялись в дальние плавания на каноэ вместе с мужчинами, - иначе непонятно, как могли австронезийцы заселить все острова Тихого океана, в том числе и Новую Каледонию. 

Отсюда мы делаем заключение, что вышеописанное табу появилось сравнительно недавно по историческим меркам. Сначала женщины плавали в каноэ, а потом мужчины запретили им садиться в каноэ. 

Наверно, под этим углом зрения следует смотреть и на другие подобные табу. Они не вечны, не примордиальны, не изначальны. Было время, когда их не было.

------------------------------------------------------------------

[1] Поразительное соответствие европейскому суеверию эпохи Возрождения: «женщина на корабле — к беде». Говорят,  суеверие подкреплялось и реальными запретами. Например, в 1562 году король Дании Фредерик II издал указ: «Женщинам и свиньям на корабле не место. Если таковые обнаружатся, их нужно немедленно выбросить за борт». Похожие правила встречались и в других странах.  

Первобытный facesitting?

Яо (или Ваяо) — крупная этническая и языковая группа банту, проживающая преимущественно в Восточной Центральной Африке, в основном в районе южной оконечности озера Малави и бассейна реки Рувума. Термин Ваяса (или Вайса) исторически обозначает союзную или соседнюю общину банту в районе озера Ньяса (озеро Малави) и озера Ширва в Малави и Мозамбике. Исторически обе группы тесно переплетены в культурной, экономической и социальной структуре региона Великих Африканских озёр. В обеих общинах традиционно практикуется матрилинейное происхождение, и они организованы вокруг женских обществ, а браки традиционно заключаются на матрилокальном уровне. 

Миф яо и вайса связывает смерть и сон - с одной стороны, и смерть и женщину - с другой. Согласно мифу, смерть первоначально была принесена в мир женщиной, которая научила двух мужчин засыпать. Однажды, когда они уснули, она зажала ноздри одного из них и держала нос зажатым до тех пор, пока он не не умер от удушья. Так говорит Ernest Crawley в своей монографии "The Mystic Rose".

Аномальное значит божественное.

"Дакоты [1] называют своих божеств термином «вакан», который они используют также для всего, чего не могут понять, для всего, что «чудесно, таинственно, сверхчеловечески или сверхъестественно». У дакота слово Wakan помимо значений «духовный», «чудесный» имеет ещё одно: «менст­руальный». Маорийское слово, обозначающее бога, — атуа, которое также используется для обозначения духов в целом и, что важно, для всего, чего они не понимают, включая не только экзотические предметы, такие как компас или барометр, но и менструацию и тому подобное.

На Фиджи «местное слово, выражающее божественность, — это калу, которое, хотя и используется для обозначения высшего представления народа о боге, также постоянно используется как характеристика чего-либо великого или чудесного». «Представление масаев о божестве (нгаи) расплывчато», — как отметил Джозеф Томсон. «Я был нгаи. Мой язык был нгаи. ... На самом деле, всё, что им казалось странным или непонятным, они сразу же предполагали, что имеет какую-то связь с нгаи».

У самоедов причудливо искривлённое дерево, камень необычной формы получали, и в некоторых районах до сих пор получают не только почитание, но и фактическое церемониальное поклонение. Остяки поклонялись только таким природным объектам, которые имели необычную форму или качество. Лаппы приносили подношения в дополнение к таким местам, где было трудно пройти или где произошёл несчастный случай или какое-либо другое аномальное событие. Айны Японии обожествляют все предметы и явления, которые кажутся им необычными или ужасными. Среди патагонцев любой незнакомый предмет считался одержимым злым духом; и любой мальчик или девочка, которые были странными или необычными, были предназначены для профессии колдуна".

Ernest Crawley в своей монографии "The Mystic Rose", откуда я взял эту информацию, приводит много других подобных примеров, но достаточно и этих, чтобы увидеть связь между представлениями о божестве с одной стороны, и впечатлениями от всего непонятного, диковинного, чудесного - с другой. 

Особый интерес представляет то, что менструация входит в категорию непонятного, диковинного, чудесного, а значит и божественного. И если носители архаического сознания боготворят все предметы и явления, которые кажутся им необычными, то, по логике вещей, то же самое должно относиться и к менструации. 

Дуб по имени Старик в Литве; ему ок. 2000 лет.

И, наверно, то же отношение распространяется и на девушек, женщин, с которыми регулярно происходит нечто аномальное. В данном отношении, весьма подозрительно, что русское слово "дева" очень близко по звучанию к слову "диво". Этимологические справочники возводят слово "дева" к индоевропейскому *dʰeh, означающему "сосать, кормить грудью" . Но это же абсурд: как может дева-девственница кормить грудью?

--------------------------------------------------------------------

[1] Дакоты — индейцы из группы лингвистически родственных племён сиу.

Девушки-бурятки на охоте.

"Рядом исследователей собран среди бурят исключительно интересный и своеобразный материал об облавных охотах зэгэтэ-аба, практиковавшихся в отдалённые времена в широких размерах, а в более узких масштабах сохранявшихся у западных и северных  бурят ещё в конце XIX века. Судя по преданиям, зэгэтэ-аба представляла собой огромные облавные охоты, устраивавшиеся, очевидно, целым племенем. В назначенное время племя собиралось в определённом месте, обычно в долине, удобной для облавы. Количество участников колебалось от нескольких сотен до нескольких тысяч человек, причём и девушки участвовали в облаве в качестве загонщиков и стрелков. Облавой руководили шаманы. По преданиям, было время, когда во главе облавы стояли женщины, занимавшие шаманские должности; несомненно, что женщины, имевшие коней и вооружение, принимали в облавах участие наравне с мужчинами и имели право на добычу. Это свидетельство можно рассматривать как воспоминание о матриархате" (А. М. Золотарёв. Родовой строй и первобытная мифология. - М., Наука", 1964. С. 232 - 233).

Кстати, вспомним ещё раз про «воздушных змеев пустыни» (desert kites), сооружения из невысоких каменных стен, остатки которых сохранились на территории Сауд. Аравии, Иордании и Сирии.

«Воздушный змей пустыни» на спутниковом снимке / ©Alison Betts et al. / Автор: Иван Беляев

Эти охотничьи загоны были построены в так называемый влажный период голоцена (между 9000 и 4000 годами до нашей эры), и, вполне возможно, что в те времена во главе облав тоже стояли женщины-шаманки.

Бурятская шаманка. Источник картинки.

Дуальная организация обществ Меланезии.

А. М. Золотарёв говорит, что "вся северная и, насколько известно, центральная Меланезия, т. е. архипелаг Бисмарка, Соломоновы острова, острова Банкса, северная часть Ново-Гебридских островов вплоть до острова Пентекост, наконец, часть островов, лежащих к юго-востоку от Новой Гвинеи (Тробрианд, Россель), населена племенами, ещё сохранившими материнское право и одновременно с ним — дуально-родовую организацию. Напротив того, южная и восточная Меланезия, т. е. часть Ново-Гебридских островов, лежащих к югу от Пентекоста, и Новая Каледония, составляют область господства отцовского права; здесь дуальная организация сохранилась в несравненно меньшей степени, чем в северной Меланезии" ("Родовой строй и первобытная мифология". - М., "Наука", 1964. С. 101).

"Хотя и в северной Меланезии почти повсеместно господствует патрилокальный брак и связанный с ним авункулат и, следовательно, общество вступило уже в фазу перехода от материнского к отцовскому праву, но здесь встречаются чрезвычайно архаические и примитивные формы дуально-родовой организации, приводящие исследователя к истокам родового строя. Во всяком случае, дуально-родовая организация выступает здесь как ещё полный жизни и значения социальный институт, определяющий различные стороны быта, нравов и представлений меланезийца. «С туземной точки зрения,— писал Кодрингтон,— ...нет ничего важнее, чем разделение народа на два или больше экзогамных класса, в которых счёт наследования ведётся по материнской линии. В туземном взгляде на своих соплеменников этот момент стоит на первом месте. Знакомство с этими формами — очевидно, первая социальная концепция, проникающая в голову юного меланезийца любого пола, и не будет преувеличением сказать, что это деление составляет фундамент, на котором покоится всё здание туземной жизни». Основной, прежде всего бросающейся в глаза, функцией дуально-родовой организации в Меланезии является регулирование брачных отношений. Запрет брака в пределах одной фратрии всеобщ. «В широком смысле слова можно сказать, — замечает Кодрингтон, — что для меланезийца все женщины, по крайней мере его собственного поколения, либо сёстры, либо жёны; для меланезийской женщины все мужчины либо братья, либо мужья»."

"В наиболее яркой и первобытной форме дуально-родовая организация сохранилась у племён Новой Ирландии, особенно обстоятельно изученных Гортензией Паудермэкер. Население Новой Ирландии распадается на девять больших лингвистических групп, которые, в свою очередь, дробятся на множество языков и диалектов. Часто случается, что люди, живущие на расстоянии 12 миль, не понимают друг друга. Обычно каждый диалект не выходит за пределы деревни, являющейся одновременно и племенем. Каждая деревня имеет своего вождя, стариков, руководящих общественной жизнью, землю, находящуюся в общинной собственности. Население деревни Лезу, в которой Г. Паудермэкер провела целый год, состоит из 250 человек; деревня распадается на пять хуторов, разбросанных на протяжении трёх миль. Каждый хутор состоит из двух — восьми жилых хижин, мужского дома, места для коммунальной варки пищи. Люди, населяющие его, — близкие родственники. Мужчины помогают друг другу в рыбной ловле и строительстве домов, женщины — в обработке огородов и варке пищи. Всё общество Лезу, так же как и все прочие племена Новой Ирландии, делится на две экзогамные матрилинейные фратрии: фратрию Орла-Рыболова (Теленга) и фратрию Сокола (Конг-конг). Члены каждой фратрии рассматривают друг друга как родственников  в широком смысле слова. Брак в пределах своей фратрии запрещён. Мужчина Сокол может жениться только на женщине Орёл-Рыболов, а мужчина Орёл-Рыболов только на женщине Сокол.

Орёл-Рыболов.

Война полов на протяжении 50 000 лет.

По мнению А. М. Золотарёва, "австралийцы, несомненно, прошли стадию материнского рода и матрилокального брака. Следовательно, исходным пунктом развития родового строя в Австралии, как и в прочих местах, был локализованный род с материнской филиацией, матрилокальным браком и тотемическим названием. Локальная экзогамия, тотемическая экзогамия и родовая экзогамия когда-то совпадали и первые две были производными от последней. 

Отправляясь от этого исходного пункта, мы без труда поймём историю соотношения родовых, тотемических, локальных организаций и разберёмся в той путанице, которая бросается в глаза при первом знакомстве с австралийской этнографией. Выясняется, что многие из «аномальных» и «сложных» явлений представляют собой просто различные этапы развития рода — этапы, на которых противоречивые силы, двигавшие развитие родовых институтов, находились в стадии незавершённой борьбы.

Первым фактором, вступающим в непосредственное противоречие со структурой материнско-правового рода, оказывается патрилокальиый брак.

В силу действия патрилокального брака создаётся социальная организация такого типа, какая имеется у племени урабунна: племя состоит из двух экзогамных матрилинейных секций, в свою очередь распадающихся на экзогамные матрилинейные тотемические роды. Но эти роды делокализованы, т. е. наряду с родовой тотемической организацией возникает отличающаяся от неё и противоречащая ей локальная организация, т. е. ряд орд, члены которых принадлежат к разным тотемическим родам, но сообща владеют территорией. В то время как в тотемическом роде счёт наследования идёт по материнской линии, в орде он считается по отцовской, ибо ребёнок принадлежит, в силу патрилокального брака, к орде отца. По праву тотемичеокого рода имущество индивида наследуется его родственниками по материнской линии, тотемические церемонии индивид исполняет вместе с родственниками по материнской линии, подчиняется он вождю тотемической родовой группы, т. е. родственнику по материнской линии; но в то же самое время он живёт на территории, передающейся по мужской линии, и, следовательно, производственная практика заставляет его сплошь и рядом кооперироваться с родственниками по мужской линии. В то время как родственники по женской линии разбросаны по бесчисленным локальным группам, отделённым друг от друга непроходимыми границами охотничьих территорий, родственники по отцовской линии сконцентрированы в локальной группе. У земледельческих племён этот конфликт разрешается компромиссом, в силу которого в каждой деревне образуются домовые общины, составляющие локальные подразделения рода, пользующиеся отдельными участками земли. При охотничьем хозяйстве дробление территории невозможно; делокализованный материнский род впадает в непримиримое противоречие с экономическими отношениями, на которых покоится общество, и поэтому оказывается менее живучим учреждением, чем у земледельческих народов.

Фиджийцы как свиньи.

У фиджийцев после обряда обрезания, совершаемого над мальчиками, достигшими совершеннолетия, следует «великий праздник, завершающийся периодом неописуемого разгула. Все различия в собственности и родстве на период празднества падают. Мужчины и женщины одеваются в фантастические одежды, обращаются друг к другу с крайне непристойными фразами и совершают недопустимые гнусности прямо на деревенской площади. Ближайшие родственники, даже родные братья и сёстры, не исключены из числа половых партнёров во время этих оргий, о которых полное представление даёт фраза вождя Нандэ, сказавшего: „Когда это начинается, мы становимся как свиньи"». Празднество и веселье продолжается несколько дней, после чего вновь восстанавливаются обычные запреты (А. М. Золотарёв. Родовой строй и первобытная мифология. - М., "Наука", 1964. С. 43).

У австралийских аборигенов, по описанию А. М. Золотарёва, происходит примерно то же самое. "В заключение длинного и сложного обряда инициации устраивается «нападение» мужчин, вооружённых пылающими факелами, на лагерь женщин".

Может быть, краткие периоды "неописуемого разгула", имевшие место быть в архаических обществах, послужили основой для представлений И. Бахофена о "первобытном гетеризме", то есть промискуитете (от лат. prōmiscuus «без разбора») — беспорядочных, ничем и никем не ограниченных половых связей со многими партнёрами.

Однако, мы видим, что после разгула вновь восстанавливаются обычные запреты. Кажется, ни одно человеческое общество не может существовать продолжительное время без запретов. 

К чему приводит вседозволенность, жизнь без запретов, показывают современные дети, которых родители ни в чём не ограничивают. 

О фиджийских каннибалах.

Я уже касался мимоходом аборигенной культуры архипелага Фиджи, и при этом обращал внимание на очень приниженное положение женщин у фиджийцев. Тамошних мужчин можно было бы сравнить с петухами в курятнике: они хоть и "топтали" кур, однако им часто рубили головы. Преподобный Хант не сильно преувеличивал, когда сделал такую запись в своём журнале от 29 октября 1840 г.: «Почти каждый вождь в Фиджи чувствует себя обязанным быть убийцей, а затем какой-то другой чувствует себя так же обязанным убить его».

Marshall Sahlins в статье "Raw Women, Cooked Men, and Other ''Great Things" of the Fiji Islands" говорит о теократическом правлении на Фиджи. «Вождь — наш бог», - говорили фиджийцы в XIX веке. На Фиджи существовало царебожничество в самом откровенном виде. Называя богов деревенских храмов, вождь Тамавуа говорил христианским миссионерам из Европы: «Всё это мои имена». 

Такое совершенно безумное превозношение вождей естественным образом приводило к безумствам в их поведении. Богам всё можно, всё позволено, в том числе и людоедство. "Действительно, одним из самых почтительных приветствий, которые мог выразить простой человек правящему вождю в политическом центре юго-восточного Вити-Леву, было: «Съешьте меня!» И если пир, принесённый вождю подданным народом, считался недостаточным, то вежливым тоном предлагалось включить себя в трапезу — «мужчины — это пир» ("the men are the feast")", - пишет Маршалл Салинс.

Как я уже не раз говорил, матриархат выгоден мужчинам: при матриархате нет такого кошмарного раболепия перед вождями и царями.

"По (полинезийскому) принципу, согласно которому жертвоприношение должно быть по своей природе божественным, избранными жертвами жертвоприношения были вожди врагов и известные воины". То есть, сами же мужчины в первую очередь страдали от патриархата. 

"Хотя жертвы каннибалов (бакола) обычно добывались в битвах, то есть извне вождества, они могли также происходить от тех, кто фактически отстранился от власти, например, от мятежных подданных или от ранее покорённых народов {кали). Бакола из последних категорий использовались, в частности, для ритуалов, требующих человеческих жертвоприношений: строительства храмов, домов вождей и священных каноэ; церемониальных визитов союзных вождей; обрядов возведения на престол и первого плода" (М. Салинс).

Погребальная антропофагия (2).

Джиллиан Гиллисон в статье "Каннибализм среди женщин в Восточном нагорье Папуа-Новой Гвинеи" рассказывает о небольшой (примерно 10 000 человек) группе папуасов, носителей языка гими.

Как и большинство жителей высокогорья Новой Гвинеи, гими выращивают сладкий картофель и откармливают свиней на убой. Деревня гими обычно состоит из примерно 20 поселений, расположенных вдоль горного шельфа на высоте от 1700 до 2000 метров. В каждом поселении проживает от 10 до 25 взрослых, объединённых патрилинейным ядром.

До «Pax Australiana» начала 1960-х годов мелкие поселения располагались на труднодоступных вершинах хребтов и были окружены деревянными частоколами. В то время как женщины несли основную тяжесть существования (как и сейчас), мужчины и посвящённые мальчики поддерживали боевую готовность, ночуя вместе в одном или двух больших овальных мужских домах, которые доминировали в центре поселения. Тогда, как и сейчас, замужние женщины жили в хижинах вокруг мужских домов. Жена проживала со своей свекровью или другой женой (co-wife), маленькими детьми, незамужними дочерьми и несколькими свиньями в небольшом круглом жилище на краю деревни. Мужчины отмечают, что этот периметр женских домов когда-то служил ранним предупреждением о наступлении врага во время предрассветных набегов: сигналы тревоги из домов женщин, расположенных на окраине, будил мужчин и давал им драгоценные минуты для сбора.

Из описания видно, что у папуасов гими ярко выраженный патриархат. Он проявляется в 1) разделении общества на мужской "центр" и женскую "периферию", 2) в отождествлении сакрального центра с мужским домом (по сути, это мини-копия царского дворца), 3) в обслуживании и кормлении сакрального центра женщинами, проживающими на периферии.

Мужской дом с его баракообразными рядами спальных платформ и сегодня строго закрыт для женщин, чья менструальная кровь губит силу воинов и вредит зарождающейся мужественности молодых мужчин. Женщинам запрещено входить в мужской дом главным образом потому, что там спрятаны священные бамбуковые флейты, которые ни одна женщина или непосвящённый мужчина никогда не должны видеть. Флейты, называемые «птицами» и, как говорят, символизирующие пенисы, являются тайными хранилищами огромных сверхъестественных сил, способных превращать мальчиков в мужчин, делать сады плодородными, свиноводческие фермы процветающими, тропические леса продуктивными, а ритуалы — эффективными.

Несмотря на действия миссионеров в начале 1960-х годов, направленные на то, чтобы показать флейты женщинам и уничтожить их мистическую силу, эти инструменты по-прежнему остаются центральными объектами в мужских обрядах инициации, и мужчины до сих пор требуют от каждого новопосвящённого мальчика убить любую женщину, которая увидит их. Флейты являются смыслом существования сегрегации полов, фундаментального принципа социальной организации гими, который преднамеренно нарушался во время практики каннибализма.

В прошлом, как говорят мужчины гими, женщины расчленяли мужчину в его огороде, заносили части его тела в мужской дом и оставались там в уединении в течение нескольких дней, пока они там разделывали, ели и переваривали его плоть. Можно задаться вопросом, видели ли женщины в то время запрещённые флейты, которые хранились (и хранятся) завёрнутыми в банановые листья и спрятанными на стропилах, - говорит Джиллиан Гиллисон. 

Тот факт, что мужчины описывали акт вхождения женщин в мужской дом — не говоря уже о том, что они позволяли это — показывает, насколько важно было для мужчин, чтобы женщины практиковали каннибализм. До того, как от него отказались в начале 1960-х годов, погребальный каннибализм среди народов, говорящих на языке гими, в Восточном нагорье Папуа-Новой Гвинеи рассматривался как практика, изобретённая женщинами, и в которой они были особенно склонны участвовать. Взрослых мужчин, употреблявших в пищу человеческое мясо, называли «ничтожными мужчинами», мужчинами низкого статуса, которые, поедая мёртвых, ослабляли себя, подобно женщинам. Употребление в пищу человеческого мяса истощало силы мужчины, так что он становился вялым и беспомощным перед врагами на поле боя.

Воин.

Германские амазонки.

Недавно, в записи "Амазонки кок-пашской культуры", я пришёл к заключению, что амазонки всё же существовали в древности. Археологические свидетельства заставляют признать очевидное.

Хотя я упирался до последнего, не желая видеть женщин с оружием в руках. Я пытался представить оружие, находимое в женских погребениях сарматов, как священное, необходимое лишь для борьбы со злыми духами (см.: Луки и стрелы сарматов как св. оружие). 

Свидетельства, собранные Е. Г. Кагаровым в монографии "Пережитки первобытного коммунизма в общественном строе древних греков и германцев", убеждают меня ещё больше в историческом существовании амазонок. Правда, Е. Г. Кагаров пишет не про сарматских, а германских женщин, но от этого суть дела не меняется. 

"В битвах с римлянами германские женщины играли крупную роль. По свидетельству Флора, I, 38, 16—17, они принимали активное участие в сражении на Campus Raudius в 101 г. до н. э.: „бой шёл не менее ожесточённый с самими германцами, чем с их жёнами, которые, сдвинув отовсюду телеги и повозки, с высоты их сражались топорами и шестами (пиками, длинными копьями)“. „Эти женщины погибли славною смертью; не желая попасть в неволю, они, задушив и раздавив всех своих детей, они частью изрубили (перебили) друг друга взаимными ранениями (=нанося друг другу раны), частью же, сделев петлю из своих волос, повесились на деревьях и ярмах повозок“. У Орозия мы находим потрясающие сцены битвы германок с римлянами и самоубийства первых (Oros. V, 16, 13—17). Плутарх в следующих словах рисует нам картину последней отчаянной борьбы германских женщин за свободу, когда в битве при Aquae Sextiae римляне вторглись в лагерь противника: „тут и женщины, оказывая сопротивление с мечами и секирами, страшно скрежеща (с страшным шумом) и в крайнем гневе сражались одинаковым образом как с убегавшими, так и с преследовавшими, с первыми, как с изменниками, а со вторыми, как с врагами, смешавшись со сражающимися, голыми руками вырывая у римлян щиты, хватаясь за мечи и стойко выдерживая (перенося) раны и повреждения тела, до-смерти непобеждённые духом“.

"The Women of the Teutones Defend the Wagon Fort" (1882) by Heinrich Leutermann

Казнить нельзя помиловать.

Е. Г. Кагаров в своей монографии "Пережитки первобытного коммунизма в общественном строе древних греков и германцев" говорит, что "умыкание девушек с целью вступления с ними в брак среди древних германцев было чрезвычайно распространено". 

Римляне считали германцев варварами, но - что интересно - даже у варваров была своя варварская правда, которая жестоко карала проявления насилия в отношении девушек. Похищение само по себе не создавало брака. И действительно — нет ни одного исторического свидетельства, которое бы доказывало, что существовало какое-либо право похитителя женщины на удержание у себя похищенной против её воли и без уплаты так наз. muntgeld её родственникам. При согласии женщины возникал таким образом конкубинат (точнее Friedelehe). Древне-германское право довольно точно и обстоятельно разработало различные относящиеся сюда случаи, описанные в многочисленных исторических документах. Но в них нас интересует одна подробность: указание на свободу выбора девушкой мужа. Судьба человека, похитившего девушку, находится в её руках. Вот текст иглавского городского права (Моравия) 1243 г.: „Если кто уведёт у кого-либо его дочь и будет её задерживать у себя, то дело решается таким образом: судья созывает присяжных, граждан и друзей, дочь становится посредине свободно, не преследуемая никакими угрозами, но в присутствии мужчины, дабы она по своей воле пошла к кому пожелает. Если она пойдёт к мужу, судебного приговора не воспоследует; если же она присоединится к друзьям, мужчина подвергается обезглавливанию“. То же читаем мы в старобрюннском городском праве (Моравия): „... то должно созвать или устроить собрание [1] и привести туда девушку; если она пойдёт к мужчине, то он сохранит её и свою жизнь“ (E. F. Rössler. Deutsche Rechtsdenkmäler aus Böhmen u. Mähren, II,1852, 365 no H. Meyer, 263, 5). Несмотря на сравнительно позднюю дату этих и родственных им памятников, не может подлежать сомнению, что в основе их лежит старинное обычное право; недаром в одном из текстов читаем: „если девушка на сходке (circulus — ринг), согласно обычаю, добровольно подойдёт к похитителю, да будет отдана ему в жёны“ (текст книги брюннских заседателей у Rôssler'a, op. cit., p. 285, № 619 = H. Meyer, 264).

Кстати, древние славяне также похищали девушек. Летописец Нестор описывает это так: «А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски: убивали друг друга, ели всё нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды». Надо полагать, что у славян, как и у германцев, умыкание невесты являлось лишь первым, предварительным шагом со стороны жениха, демонстрацией его брачных намерений, после чего происходило разбирательство дела на деревенской сходке. И, по всей видимости, на сходке похищенной девушке предоставлялся выбор — казнить или помиловать похитителя.

-----------------------------------------------------------------------

[1] Самый термин Vermählung (бракосочетание) и Gemahl происходит от древне-верхне-немецк. mahal = „родовое собрание“ (F. Kauffmann, Braut und Gemahl, Ztschrift f. deutsche Philologie XLII, 1910, 138).

Нийога.

Е. Г. Кагаров в своей монографии "Пережитки первобытного коммунизма в общественном строе древних греков и германцев" сообщает:

"В Бохумском обычном праве указывается, что если муж не в состоянии удовлетворить свою жену в половом отношении, он должен взять её на спину, перенести через забор и предложить кого-либо, кто мог бы обеспечить ей удовлетворение. Этот обычай, обозначаемый в этнографии термином „нийога", восходит к глубокой древности, к первобытно-коммунистическим отношениям. В Спарте, как указывает Энгельс, господствовал такой же институт брачных помощников — обычай предоставлять свою жену другому мужчине, здоровому жеребцу, как выразился бы Бисмарк". 

Представляю себе такую картину: мужик с голой бабой на спине лезет через забор к соседу и предлагает ему "пристроиться" сзади...

Авункулат у древних германцев.

Е. Г. Кагаров пишет о близости между дядей по матери и племянником у древних германцев:

"Та особенная родственная близость между дядей по матери (avunculus) и племянником, которая бросилась в глаза Тациту (Germania 20), проходит красною нитью через всю древне-германскую народную поэзию. Вспомним, например, нежную дружбу между Сигурдом и Грипиром, мудрым братом его матери [Эдда, Gripispa (Simrock), p. 180].

В варварских правдах дядя по матери занимает привилегированное место, как и avunculus Тацита. См., напр., Lex Alam. Hloth. XL; из Капитуляриев Capit. Miss, gen. a. 802 inito, § 37, где avunculus стоит перед patruus; и Сар. Kar. M., 803—813, § 3, где называются лишь pater, mater, avunculus и nepos.

Дядя по матери назначается обычно опекуном и регентом сына сестры. Теодорик Великий является опекуном вестготского Амалариха. Ср. Scripta Hist. Isl. Ol. Trygves. I, p. 2: Haraldus patre mortuo regiam dignitatem accepit, annorum decern. Guthormus avunculus eius fuit praefectus aulicorum, totisque regni administrationi praefuit. „Гаральд после смерти отца получил царское достоинство, будучи десяти лет от роду. Гуторм, дядя его по матери, был начальником придворных и стоял во главе правительства всего государства". Дядя заботился о выдаче замуж племянниц по сестре; так Теодорих Великий выдаёт Амальбергу замуж за Германфрида Тюрингенского. В скандинавских сагах преследуемый врагами племянник ищет убежища у дяди по матери: так Оттар со своим братом бежит от врагов к Олафу Трюгвесону, и тот с радостью его принимает у себя и оставляет, укрывая в течение 8 лет (Scripta Hist. Isl. II, p. 3, с. 151). Так же поступает Kjartan, спасающийся у дяди по матери (l. с., р. 23, с. 159). 

Григорий Турский рассказывает историю некоего Нантина (Nanthin), который добивался графства Ангумуа (Angoulême) ради того, чтобы легче открыть виновников убийства своего дяди по матери, епископа Marachar, и наказать их. Здесь долг кровавой мести за дядю лежит на племяннике".

Про один обычай эскимосов.

Эскимосы называют себя инуитами, что означает "настоящие люди".

Это самоназвание подразумевает, что не все люди — "настоящие". Иногда встречаются "не-настоящие" люди. Как же отличить "настоящих" людей от "не-настоящих"?

Для этого у инуитов существует специальный обряд. Перед тем, как начать общение с незнакомым человеком, мужчины из общины строятся в шеренгу и по очереди подходят к гостю, чтобы дать ему подзатыльник. Это своеобразное приветствие продолжается до тех пор, пока все не устанут.

Обычай колотить «пришельца» не имеет ничего общего с проявлением агрессии. Гостя могут оставить на ночëвку в иглу, а также допустить к семейному столу, но сначала мужская половина семьи устраивает проверку незнакомцу. Смотрят, какова у него реакция на подзатыльник. Всем известно, что бывают мужчины-психопаты, которые сразу хватаются за нож и орут во всё горло: "Всех перережу! Всем кровь пущу!" 

В Сети неправильно пишут, что цель этого обычая — изгнать злых духов из души новоприбывшего (Источник). На самом деле, цель состоит в проверке, какого духа носит в себе гость, - доброго или злого. Подзатыльники дают гостю, чтобы спровоцировать его духа, чтобы дух проявился и тем самым показал истинную природу человека. По-моему, это близко к наставлению ап. Иоанна Богослова:  «Возлюбленные! не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире» (1 Ин. 4:1).

Известно, что российский революционер В. Г. Богораз в ссылке (1895-1897 гг.) занимался изучением быта чукчей, и ему наверно было знакомо приветствие эскимосов, которые проживали в то время на Чукотке. Можно пофантазировать и представить, как Богораз предлагает большевикам использовать этот обычай инуитов как коммунистическое приветствие. Большевики соглашаются и при встрече со своими "товарищами" дают им подзатыльники. Ленина бьют по правой щеке, а он, как Иисус, молча подставляет "товарищам" — Троцкому, Свердлову, Сталину — левую щёку. Они раздают друг другу тумаки, затем обнимаются, целуются и плачут от умиления... Картина, достойная кисти Рафаэля.

Пережитки матриархата у древних германцев.

В 7-й главе „Происхождения семьи, частной собственности и государства" Энгельс вкратце касается вопроса о матриархате у древних германцев. Он приводит следующие доказательства существования у германских народов в прошлом материнского рода: 1} святость кровных уз, связывающих дядю с материнской стороны и племянника (Тацит, Германия, 20); 2) представление о преступности нарушения кровного родства между детьми сестёр (Vǫluspâ); 3) допущение к участию в наследстве брата матери; 4) закон, требовавший клятвенного подтверждения крепостного состояния крестьянина, бежавшего от феодала, шестью родственниками непременно с материнской стороны (в Аугсбурге, Базеле и Кайзерлаутерне); 5) особое уважение древних германцев к женщинам как пережиток идеологии матриархата; б) происхождение названия женщины (готск. qvino, древнесканд. kona, kuna) от того же самого корня, что и слово „род" (готск. kuni, средне-верхнё-немецк. künne). 

Пережитки матриархата у германцев налицо; вопрос лишь в том, являются ли эти пережитки остатками (реликтами) до-германского населения или они присущи самим германцам. Я склоняюсь к тому, что к германцам они перешли "по наследству" от кельтов (сам этноним «германцы» имеет кельтское происхождение), которые, в свою очередь, восприняли эти обычаи от ещё более древних этносов Европы. Если считать культуру воронковидных кубков матриархальной, то она была "накрыта" сверху культурой шнуровой керамики (или культурой боевых топоров). Культура боевых топоров, по предположениям палеогенетиков и археологов, возникла на территории совр. Германии ок. 2700 г. до н. э. во многом на основе миграции населения с востока, причём в большей части именно мужского. Выявленная патрилокальность культуры говорит о том, что мужчины жили по несколько поколений на одном месте, но жён брали не из своего селения или племени, а старались искать в соседних сообществах. Здесь, как и везде, происходило неизбежное смешение ариев с до-арийским коренным населением Европы. И, надо полагать, что именно женщины явились "передаточными звеньями" в распространении доиндоевропейских обычаев среди "шнуровиков" и их потомков. Кстати, ряд особенностей германских языков, не свойственных индоевропейским языкам, объясняются тем, что прагерманский язык был по своей природе креольским, то есть результатом наложения индоевропейского и доиндоевропейского языковых слоёв.

Е. Г. Кагаров приводит несколько показательных примеров, свидетельствующих о том, что у германцев женщины занимали сравнительно высокое и независимое положение даже в "тёмное" Средневековье.

Наболевшее.

Внезапно появилась мысль во время работы в саду:

Хорош матриархат, когда женщина обогреет и накормит мужчину [1], который в очередной раз пришёл с охоты с пустыми руками. 

Хорош и патриархат, когда мужчина приютит и накормит бездомную женщину, как этот мальчик — щенка.

Джон Джордж Браун — «Лучший друг чистильщика обуви»

Хуже всего, когда нет ни патриархата, ни матриархата, как сейчас. 

В настоящее время мужчина не может приютить женщину у себя, потому что у неё и так всё имеется. Вместе с тем, у мужчины всё имеется для того, чтобы жить без женщины. Мужчины и женщины превратились в самодостаточные монады, и никто ни в ком не нуждается.   

--------------------------------------------------------------------------------------

[1] Я имею в виду семена дикой полбы, которые женщины собирали на "чёрный день" в эпоху неолита.

"Бабьи" праздники.

"Так наз. анандрические („бабьи“) праздники, справляемые одними лишь женщинами и засвидетельствованные для древней Греции, отражают собою эпоху, когда женщина играла выдающуюся роль в религии. Сюда следует отнести, напр., афинский праздник Фесмофорий. Участницы торжества собирались на холме Пникс и оставались здесь всю ночь, исполняя какие-то обряды и занимаясь эсхрологией [1], причём доступ на собрание мужчинам был воспрещён. Равным образом не допускались мужчины к культу Диониса, что и нашло себе отражение в легенде о растерзании Пенфея вакханками-менадами. Аналогичные „бабьи“ праздники или воспоминания о них встречаются почти у всех народов и, несомненно, являются отголоском матриархата" (Е. Г. Кагаров).

Это завораживающие наскальные рисунки из Тассили-н-Аджер, национального парка в пустыне Сахара на юге Алжира. Считается, что они возникли 7000–9000 лет назад, в эпоху неолита, и открывают окно в жизнь ранних сахарских общин.

-------------------------------------------------------------------------------

[1] Эсхрология — это ритуальное сквернословие, то есть использование грубой, бранной лексики в обрядах.