Мифы индейцев о матриархате.

Ю. Е. Берёзкин говорит, что в конце XIX века одним миссионером был записан отрывок из мифа у индейцев Центрального Чили — арауканов. В нём рассказывается, как женщины господствовали над мужчинами и не работали. Затем мужчины восстали, истребили женщин и пощадили лишь маленьких девочек. Любопытная картина: мужчины убивают своих жён и женятся на маленьких девочках... [1]. Ради того чтобы скинуть со своей шеи "ярмо матриархата", мужчины стали извращенцами-педофилами... Кошмар, дурдом... Уж лучше бы они оставались под "ярмом", тем более что на самом деле женское иго есть благо и бремя его легко, ибо в матриархальных обществах мужчины хорошо проводят время, счастливы и беззаботны. 

"В 60—70-х годах американский исследователь Т. Зойдема, голландец по происхождению, проанализировал сочинения по истории инков, написанные как испанцами, так и потомками индейской знати. Он пришёл к выводу, что основу «истории» инков составляет миф, обработанный сказителями и авторами хроник. Главное место в нём занимает описание войны между правителями и жрецами. Поначалу в обществе господствовали жрецы, но их власть была свергнута, после чего во главе инков встали правители-воины. В ритуале «первая» война между правителями и жрецами ежегодно разыгрывается в форме обрядового сражения между жителями разных селений или двух частей одного селения. В этих делениях до сих пор прослеживаются пережитки первобытных фратрий. У инков одна из фратрий символически связывалась с жрецами, но одновременно и с женской частью коллектива, а женщины — с богиней луны. Другая фратрия ассоциировалась с правителями, мужчинами, воинами, солнцем. В целом под поздними наслоениями проступает сюжет, близкий мифу арауканов: мужчины во главе с солнцем свергают господство женщин, предводительствуемых луной".

Ю. Е. Берёзкин далее сообщает, что "в первые десятилетия XX века многие этнографы предполагали, что в подобных преданиях «отражается древняя матриархальная система». Однако в настоящее время эта гипотеза отвергнута всеми специалистами по первобытной истории".

Странно... Вроде бы никто не спорит, что первобытные общества были эгалитарными, акефальными, без централизованной власти и иерархических структур управления. В таких обществах особым авторитетом могли пользоваться шаманы. И шаманки. Сможет ли кто-нибудь аргументированно доказать, что мужчины-шаманы древнее женщин-шаманок? Ясное дело, что никто не сможет. Археология показывает шаманок в самых древних культурах. 

Женщина-шаманка. Верхний палеолит. Дольни Вестонице, Чехия, Павловская культура, около 25-27 000 лет назад, возраст 40-45 лет.

Как показывает нам Бриффо, изначально все шаманы, руководившие ранними обществами, были женщинами; Мирча Элиаде и Кармен Блэкер согласны с этим. Невозможно поверить, что их шаманизм не был связан с менструальными циклами, особенно учитывая, что их собственные утверждения говорят об одержимости лунными духами. И вот, спрашивается, на каком же основании "специалисты по первобытной истории" с таким апломбом отвергают матриархат? Тем более, что основу «истории» инков составляет миф, в котором власть женщин ассоциируется со жреческой, духовной властью.

Пережитки матриархата в Западной Африке.

Игбо (или ибо) — народ, проживающий преимущественно на юго-востоке Нигерии. До колонизации игбо не имели чёткой самоидентификации в качестве отдельного народа. 

Территория проживания игбо.

Традиционное общество игбо было децентрализованным. В отличие от многих других африканских этнических групп, у игбо не было центрального правителя или монархии. Основу социальной и политической организации составляли кланы и независимые деревни, которые управлялись советами старейшин. Решения по важным вопросам (земельные споры, семейные конфликты, вопросы безопасности) принимались коллективно с участием всех взрослых жителей общины.

Кристоф Дарманже говорит, что "женщины игбо, помимо участия в политической жизни общины, имели свои собственные собрания, микири, которые были суверенны в своей сфере компетенции. Вопросы, касающиеся исключительно женских интересов, таких как их собственные экономические деятельности, решались там. Но микири также могли решить действовать против мужчин, индивидуально или коллективно. Чтобы обуздать мужа, чьё поведение считалось недостойным, главным оружием женщин было «сесть на мужчину», как они это называли. Операция заключалась в том, чтобы собраться перед домом виновного, петь песни на всю громкость, открыто ставить под сомнение его мужественность и даже бросать песты в его хижину или обмазывать её грязью. Сцена могла продолжаться до поздней ночи, пока мужчина не исправлялся.

Женщины не только отстаивали свою волю против отдельных мужчин, но иногда и против мужского сообщества в целом. В таких случаях предпочтительным средством действия были забастовка и бойкот. Один наблюдатель сообщает о нескольких эпизодах:

«После неоднократных просьб женщин расчистить дороги к рынку (что было обязанностью мужчин), все женщины отказались готовить для своих мужей, пока просьба не была выполнена (...) В другой раз мужчины одной деревни решили, что женщины должны прекратить торговать на более отдалённых рынках, с которых они не возвращались до поздней ночи, потому что мужчины боялись, что женщины вступают в сексуальные отношения с мужчинами в тех городах. Однако женщины отказались подчиниться, поскольку возможность покупать на одном рынке и продавать на другом была основой получения прибыли. Угрозы коллективного возмездия были достаточны, чтобы заставить мужчин капитулировать».

Возможность женщин отстаивать свою точку зрения была связана с их экономическим положением. Женщины игбо имели свои собственные источники дохода: съедобная сердцевина пальмовых деревьев принадлежала им по праву, как и продукты их ремесла или торговли. Однако политическое действие женщин игбо не ограничивалось участием в женских собраниях. На политическом уровне общество игбо, хотя и не знало государства, тем не менее обладало почётными «рангами», на которые мог претендовать любой человек, если его красноречие, щедрость и, прежде всего, его богатство позволяли это. При этом «статус женщины определялся больше её собственными достижениями, чем достижениями её мужа. Однако ресурсы, доступные мужчинам, были больше; поэтому, хотя женщина могла занимать более высокое положение среди женщин, чем её муж среди мужчин, очень немногие женщины могли получить высшие титулы, которые были основным источником престижа».

Нельзя покинуть игбо, не упомянув драматический эпизод 1929 года, когда женщины массово восстали после объявления мер, которые напрямую затрагивали их экономические интересы. Восстание было направлено против мужчин-вождей, назначенных британской властью, и разграбило несколько европейских магазинов. Оно было подавлено с кровью под огнём колониальной армии, которая убила несколько десятков человек.

Деревня Ganvié на озере Nokoué, Бенин

Пережитки матриархата у древних германцев.

В 7-й главе „Происхождения семьи, частной собственности и государства" Энгельс вкратце касается вопроса о матриархате у древних германцев. Он приводит следующие доказательства существования у германских народов в прошлом материнского рода: 1} святость кровных уз, связывающих дядю с материнской стороны и племянника (Тацит, Германия, 20); 2) представление о преступности нарушения кровного родства между детьми сестёр (Vǫluspâ); 3) допущение к участию в наследстве брата матери; 4) закон, требовавший клятвенного подтверждения крепостного состояния крестьянина, бежавшего от феодала, шестью родственниками непременно с материнской стороны (в Аугсбурге, Базеле и Кайзерлаутерне); 5) особое уважение древних германцев к женщинам как пережиток идеологии матриархата; б) происхождение названия женщины (готск. qvino, древнесканд. kona, kuna) от того же самого корня, что и слово „род" (готск. kuni, средне-верхнё-немецк. künne). 

Пережитки матриархата у германцев налицо; вопрос лишь в том, являются ли эти пережитки остатками (реликтами) до-германского населения или они присущи самим германцам. Я склоняюсь к тому, что к германцам они перешли "по наследству" от кельтов (сам этноним «германцы» имеет кельтское происхождение), которые, в свою очередь, восприняли эти обычаи от ещё более древних этносов Европы. Если считать культуру воронковидных кубков матриархальной, то она была "накрыта" сверху культурой шнуровой керамики (или культурой боевых топоров). Культура боевых топоров, по предположениям палеогенетиков и археологов, возникла на территории совр. Германии ок. 2700 г. до н. э. во многом на основе миграции населения с востока, причём в большей части именно мужского. Выявленная патрилокальность культуры говорит о том, что мужчины жили по несколько поколений на одном месте, но жён брали не из своего селения или племени, а старались искать в соседних сообществах. Здесь, как и везде, происходило неизбежное смешение ариев с до-арийским коренным населением Европы. И, надо полагать, что именно женщины явились "передаточными звеньями" в распространении доиндоевропейских обычаев среди "шнуровиков" и их потомков. Кстати, ряд особенностей германских языков, не свойственных индоевропейским языкам, объясняются тем, что прагерманский язык был по своей природе креольским, то есть результатом наложения индоевропейского и доиндоевропейского языковых слоёв.

Е. Г. Кагаров приводит несколько показательных примеров, свидетельствующих о том, что у германцев женщины занимали сравнительно высокое и независимое положение даже в "тёмное" Средневековье.

"Бабьи" праздники.

"Так наз. анандрические („бабьи“) праздники, справляемые одними лишь женщинами и засвидетельствованные для древней Греции, отражают собою эпоху, когда женщина играла выдающуюся роль в религии. Сюда следует отнести, напр., афинский праздник Фесмофорий. Участницы торжества собирались на холме Пникс и оставались здесь всю ночь, исполняя какие-то обряды и занимаясь эсхрологией [1], причём доступ на собрание мужчинам был воспрещён. Равным образом не допускались мужчины к культу Диониса, что и нашло себе отражение в легенде о растерзании Пенфея вакханками-менадами. Аналогичные „бабьи“ праздники или воспоминания о них встречаются почти у всех народов и, несомненно, являются отголоском матриархата" (Е. Г. Кагаров).

Это завораживающие наскальные рисунки из Тассили-н-Аджер, национального парка в пустыне Сахара на юге Алжира. Считается, что они возникли 7000–9000 лет назад, в эпоху неолита, и открывают окно в жизнь ранних сахарских общин.

-------------------------------------------------------------------------------

[1] Эсхрология — это ритуальное сквернословие, то есть использование грубой, бранной лексики в обрядах.

Пережитки матриархата в Гортинской правде.

Античные авторы отмечали, что Крит с древнейших времен был известен своими законами. О древности критских законов сообщает Аристотель. По его словам, дорийцы, пришедшие на остров из Лаконики, нашли на Крите уже сложившуюся систему законодательства и переняли её у местного населения, а спартанский законодатель Ликург позднее заимствовал её для Спарты («Политика», 2.10). 

В 1884 году итальянский археолог Федерико Хальбхерр нашёл на Крите надписи, вырезанные на каменной стене круглого в плане здания, над которым в римское время был сооружён театр. Вероятно, древнейшее строение представляло собой гортинский дикастерий, то есть общественный суд.

Федерико Хальбхерр изучает "Гортинские законы". 

Конечно, Гортинские законы V века до н. э. ни в коем случае не следует трактовать так, что это те самые первоначальные законы, которые Минос ввёл в действие. За примерно тысячу лет после гибели минойской цивилизации много воды утекло и многое сменилось, в том числе и законы, но что-то всё-таки сохранилось. Е. Г. Кагаров в монографии "Пережитки первобытного коммунизма в общественном строе древних греков и германцев" пишет, что данные Гортинской правды свидетельствуют в пользу существования здесь пережитков материнского права.

Согласно нормам гортинского законодательства, дети от брака гражданки и раба признавались свободными, если раб переходит на жительство в дом свободной женщины; если же свободная уходит к рабу, то дети становятся рабами. 

Честно говоря, я не представляю себе, как чей-то раб мог перейти на жительство в дом свободной женщины, но, наверно, такие случаи имели место быть, раз существовала особая графа на каменных скрижалях. Значит, даже в V веке на Крите существовало матрилокальное проживание. В Википедии говорится, что Гортинская правда повторяет многие положения древнейших законов, представляя собою, видимо, расширенный и несколько переработанный вариант законодательства, восходящего к архаическому периоду. Вывод напрашивается сам собой: матрилокальное проживание практиковалось на Крите и в более древние времена, - иначе откуда бы оно взялось на Гортинских каменных плитах? "В матриархальном обществе муж обыкновенно переходит на жительство к жене, и воспоминанием об этой преобладающей роли жены является правило, определяющее положение детей от браков свободной с рабом наличием матрилокального или патрилокального брака", - комментирует Е. Г. Кагаров.

Ещё отчётливее следы былого матриархата на Крите проявляются в предписании об отдаче дочери-наследницы на воспитание дядям по матери. Закон гласит: "Если у наследницы, не достигшей совершеннолетия (12 лет), не будет матери, то она должна воспитываться у братьев матери". Известно, какую большую роль играет в матриархальных обществах дядя с материнской стороны, на обязанность которого возлагается опека и воспитание малолетних племянников и племянниц и который имеет ряд прав (авункулат). 

Р. Бриффо о первых римлянах.

Первоначальные римляне, как мы знаем, были разделены на племена; эти племена, в свою очередь, состояли из «курий», которые, как говорит нам Дионисий Галикарнасский, соответствовали греческим «фратриям» [1], или, грубо говоря, тому, что мы можем назвать кланами. 

Наиболее примечательным фактом является то, что римские кланы, или курии, были названы в честь женщин, то есть в честь матерей, а не отцов кланов. Таким образом, первоначальная организация римлян состояла из «материнств», подобных тем, которые имелись у многих первобытных народов.

Латинский народ в целом также получил своё название не от своего племенного предка, а от своей племенной прародительницы; ибо первым царём латинов, согласно традиции, был Сатурн, а его женой была Латия, и именно в честь матери рода, а не отца, латинский народ был назван [2].

На основании этих фактов Р. Бриффо делает вывод о том, что социальная структура ранних римлян была матриархальной и что женщины не только давали свои имена кланам, но и были владелицами земли, подтверждается другими свидетельствами.

Земля, на которой был построен сам Рим, согласно преданию, была унаследована римским народом от женщин. Сообщается, что Акка Ларентия, которая, как ни странно, описывается как «самая благородная проститутка» — «nobilissima meretrix» — и имела дом на Велабруме, вышла замуж за богатого этруска, «домом которого она правила», и что после смерти она оставила землю римскому народу [3]. То же самое говорится и о весталке Гее Тарратии [4].

О древнегреческом браке.

Я уже несколько раз касался темы Троянской войны и высказывал предположение о том, что причины сей войны глубже чем просто похищение троянским царевичем жены спартанского царя Менелая. На самом деле похищение Елены означало предъявление троянской династией претензии на владение Спартой. Потому что именно Елена являлась носительницей царской власти, и кто "владел" Еленой, тот владел и Спартой. Это всё равно как украсть водительские права у человека: автомобиль хоть и стоит у него во дворе, но ездить на нём нельзя. Греки отправились в Трою, чтобы вернуть себе "права на вождение".

Роберт Бриффо в своей монографии "Матери" приводит сведения, которые подтверждают это предположение. 

Во многих архаических обществах, - говорит он, - "именно женщины передают как титулы, так и имущество; то есть они остаются в материнском доме, а сыновья, наоборот, обычно уезжают и женятся в других городах на принцессах, титул которых они разделяют. Именно такую ​​форму брака Алкиной предлагает Одиссею: «Я бы хотел, — говорит он ему, — чтобы такой благородный человек, как ты, столь же близкий мне по духу, взял мою дочь в жёны и назывался бы моим сыном, и жил бы со мной; дом и имущество я бы дал тебе, если бы ты согласился и остался» [1]. Для принцессы следовать за мужем в его собственный дом, как это сделала Пенелопа, считалось необычным нововведением в обычаях [2]. Профессор Гилберт Мюррей так кратко суммирует социальные условия, представленные в героическую эпоху Греции: «Домашняя собственность принадлежала женщине и передавалась от матери к дочери. Отец не учитывался — по крайней мере, не в первую очередь — в расчёте родства. Он не имел важного значения, поскольку экзогамия, а не эндогамия, была правилом. Сыновья уезжали в чужие деревни, чтобы служить и жениться на женщинах, владеющих там землёй. Их сёстры, как мы полагаем, обычно предоставляли им приданое» [3].

«Улисс под бараном», II век нашей эры.

О пережитках матриархата в Индии.

Р. Бриффо полагает, что сами арии, прежде чем стать ордынцами, имели матриархальный тип социальной организации.   

"В самом древнеиндийском обществе есть несколько свидетельств о существовании подобной организации в прошлом. Так, в «Махабхарате» говорится, что мужчина должен избегать брака с девушкой из той же семьи, что и его мать, запрет, который до сих пор подчёркивается в индуистском праве и который вряд ли можно истолковать иначе, чем как напоминание о времени, когда родство по материнской линии считалось более тесным, чем родство по отцовской линии. Согласно преданию, переданному хорошо осведомлённым Мегастеном (Megasthenes), династия Пандавов была матронимной, прослеживая своё происхождение от божественной основательницы Пандайи. Королевство Ланка представлено как основанное принцессой из этой семьи, за которой впоследствии последовали её семь братьев по приказу их матери, получив от сестры управление различными районами страны. «Тот факт, что в этом повествовании мать является истинным инициатором этого предприятия, — замечает Лассен, — по-видимому, подтверждает предположение о том, что она принадлежала к семье Панду, и что родство братьев через неё с этой семьёй было истинной причиной, по которой их сестра отправилась на Ланку». Династия Маура, основавшая первую великую Индийскую империю и прославившаяся благодаря царю Чандрагупте и знаменитому Ашоке, императорскому покровителю буддизма, также была матронимной. Говорили, что она была основана Маурой, и именно через неё она получила право наследования от Нандов. Комментируя надписи в знаменитых храмовых пещерах Насика, профессор Бхандаркар замечает: «По-видимому, в случае с царями существовал обычай применять к ним эпитет, выражающий их происхождение от определённой матери. Великий Гаутамипутра был так назван, потому что он был сыном Гаутами, хотя его настоящее имя было Сатакарни. Пудумайи был назван Васиштхипутрой, потому что он был сыном Васиштхи. Таким же образом Яджна Сатакарни, должно быть, был назван Гаутамипутрой, потому что его мать также звали Гаутами». Раджпуты, чистейшие представители древних арийских завоевателей Индии, сохраняют в своей социальной организации многие архаичные правила и институты, которые под брахманическим влиянием исчезли среди индусов, в большей степени смешавшихся с аборигенным населением. Среди них мужчина может, и фактически обязан, жениться на женщине из клана, менее знатного, чем его собственный; в то время как женщина ни при каких обстоятельствах не может выйти замуж, кроме как из клана, равного или более знатного, чем её собственный. Таким образом, аристократическая исключительность считается более важной для женщин, чем для мужчин. Такое правило относится к матриархальной концепции социальной организации и встречается в точно такой же форме в столь типичном матриархальном обществе, как общество Наяров в Малабаре. Философствующий арабский путешественник Аль-Бируни утверждает, что, согласно первоначальному индийскому обычаю, ребёнок принадлежит к касте матери, а не отца, но в его время практика браков внутри одной касты постепенно вытесняла более старую практику. Раджпуты также соблюдают характерный для матриархата обычай, согласно которому первый шаг в любом предложении о браке должен исходить от женщины или её семьи, а не от мужчины. Почитание женщин, и особенно матери мужчины, родной или приёмной, является чертой раджпутских обычаев и традиций, и распространённое изречение, которое они обычно используют для призыва к доблести, гласит, что мужчина должен показать себя достойным своей матери, и материнского молока, которым он был вскормлен. В «Махабхарате» говорится, что в Пенджабе, индийской родине раджпутов, их наследниками являются дети их сестёр, а не их собственные. Мы не можем быть уверены, что это относится к арийским правителям, а не к некоторым из коренных жителей, но вполне возможно, что в эпическую эпоху раджпуты сохраняли по сути матриархальную структуру. Как существующая индуистская социальная организация, так и литературные записи были сформированы под влиянием жреческой брахманской касты, которая после долгой и ожесточённой борьбы с воинами, или кшатриями, получила верховную власть. Это изменение было отмечено многими глубокими преобразованиями, среди которых наиболее заметными являются те, которые затрагивают положение женщин и правила брака. Многие сохранившиеся обычаи, даже в наиболее полностью брахманизированных классах, свидетельствуют о характере социального порядка, который был вытеснен. «Примечательно, — замечает доктор Уайз, — что брахманы Митхилы и Саварии до сих пор признают «бхайю», или сына сестры, семейным жрецом, а танти Мунгирья называют его брахманом, возлагая на него «президентство» на всех домашних и партийных собраниях». В клане Панвар, одном из древнейших и известных кланов раджпутов, матери, среди множества других традиционных советов, которые они дают своим дочерям на свадьбах, призывают их: «Получите влияние на своего мужа и заставьте его жить с вами». Индусы продолжают соблюдать и по сей день те обычаи, которые обычно представляют собой переход от практики матрилокального к патрилокальному браку. Индуистская невеста не сразу и навсегда переходит в семью мужа: «Чтобы она постепенно привыкла к семейной жизни, её родители приезжают в конце месяца и забирают её домой, и в течение первых пяти лет или до тех пор, пока у неё не появятся дети, она живёт попеременно в доме своих родителей или в доме мужа»."

Избегание тёщи как пережиток матрилокальных браков.

Р. Бриффо в своей монографии "Матери" приводит многочисленные примеры избегания общения между зятем и тёщей в традиционных обществах. 

"Одно из самых постоянных правил в традиционном обществе гласит, что мужчина не может разговаривать и, как правило, даже не может смотреть на мать своей жены, и нарушение этого правила рассматривается с таким же ужасом, как и нарушение правил против инцеста.

В Австралии, среди северных племён, мужчину предупреждают о приближении тёщи звуком бычьего крика [1]; и говорят, что один туземец чуть не умер от страха, потому что тень его тёщи упала ему на ноги, когда он спал [2]. Раньше разговоры с тёщей пресекались смертной казнью; однако в более поздние времена негодяю, совершившему это гнусное преступление, позволяли жить, но его сурово наказывали и изгоняли из лагеря. В Новой Британии «мужчина не должен разговаривать со своей тёщей. Он не только не должен с ней разговаривать, но и должен избегать её путей; если он встретит её внезапно, он должен спрятаться, или, если у него нет времени спрятаться, он должен спрятать своё лицо. Какие бедствия могут произойти, если мужчина случайно заговорит со своей тёщей, ни одно местное воображение ещё не смогло себе представить. Самоубийство одного или обоих, вероятно, было бы единственным выходом» [3]. Это правило столь же строгое в Африке, как и в Австралии и Меланезии. Среди бахолохоло в Конго обычай избегать тёщи мужчина продолжает соблюдать даже после смерти его жены. На всей территории Северной Америки ни один из обычаев индейцев не является более живучим, чем этот, и ни один семейный закон не является более обязательным [4]. Среди навахо правила избегания тёщи так же строги, как и везде; с момента женитьбы навахо никогда не может смотреть тёще в лицо, иначе, как он считает, ослепнет."

Далее Р. Бриффо говорит, что ограничения на общения исходят от тёщи, а не от зятя, так как ограничения, налагаемые тёщей, могут быть смягчены посредством подарков. Так, у акамба мужчина может, подарив своей тёще козу, получить разрешение войти в её хижину и посидеть у огня, когда её нет дома; посредством более щедрого подарка, такого как вол или несколько одеял, запрет может быть снят полностью [5]. Среди арапахо все ограничения снимаются, если мужчина дарит своей тёще лошадь. В этих обычаях тёща выступает как обиженная персона, которую надо удовлетворить.  

О положении женщины у ацтеков.

На основе источников раннеколониального периода, А. В. Калюта даёт общий обзор положения женщины в системе отношений господства и подчинения в управленческой иерархии науа в XV — начале XVI в., как на высшем, так и на низшем её уровнях, в статье "Сиуатлатоани и сиуапилли: к вопросу о роли женщин в потестарной организации общества науа".

"В языке науатль есть термины сиуатлатоани и сиуапилли, первый из которых можно приблизительно перевести как «правительница», «владычица», а второй — как «знатная женщина», «госпожа».

Существование женщин, облечённых властью, источники относят главным образом к далёкому прошлому, которое для науа неотделимо от мифов. У аборигенов Америки сюжет о господстве женщин, сменившемся господством мужчин, распространён на большой территории вплоть до Огненной Земли.

У ацтеков сюжет о господстве женщин не носит столь выраженного характера, как например, в преданиях бразильских индейцев.

Иштлилшочитль, хронист начала XVII в., основываясь на пиктографических кодексах, называет несколько «цариц» в своём списке правителей тольтеков, полулегендарного народа искусных ремесленников и мудрецов. Женщины фигурируют и в «царском» списке Анналов из Куаутитлана. Следует отметить, что оба источника приурочивают появление «цариц» уже ко временам «деградации» тольтеков. 

Изредка в преданиях о миграциях племён женские персонажи, подобно мужским, выступают в качестве предков-предводителей, давших своё имя отдельной племенной группе. В частности, об этом свидетельствует «Кодекс Ботурини», на одной из первых страниц которого среди четырёх теомамас, предводителей и духовных лидеров ацтеков-мешика во время их скитаний, изображена женщина по имени Чимальман («Черепаховый щит»). О ней упоминает и Хроника Мешикайотль ацтекского хрониста конца XVI — начала XVII в. Эрнандо Альварадо Тесосомока.

Хайде Гёттнер-Абендрот о двоеверии у древних германцев.

Хайде Гёттнер-Абендрот говорит, что "религиозная сфера германских народов была разделена на религию господствующего класса и верования угнетённых женщин и низших слоёв крестьянства. Раннее патриархальное население, которое отождествляется с народом боевых топоров,

Петроглиф из Швеции. Кажется, у мужиков половые члены в положении эрекции, когда они рубятся топорами. Наверно, выясняют, у кого член длиннее.

поклонялось богу войны Тиру/Зиу, причём имя «Зиу» было связано с «Зевсом», отсылая к общеиндоевропейскому Богу-Отцу. Однако он исчез с появлением более поздних германских богов войны Одина/Водана и Тора/Донара, которым поклонялись военачальники и их последователи. Один и Тор являются северогерманским (скандинавским) вариантом этих богов, а Водан и Донар – южногерманским. Имя «Водан/Вотан» означает «неистовый», который налетает со своими полчищами всадников и, словно одержимый, уничтожает всё, что встаёт на его пути.

Asgårdsreien [Дикая охота Одина] (1872) Петер Николай Арбо

Следы матриархата у вьетов.

"Несмотря на то, что формально вьетнамская традиция является патриархальной, все признаки культуры древних вьетов указывают на то, что во вьетнамском обществе должны были быть сильны влияния матриархата [1]. Это косвенно подтверждается тем фактом, что в китайских хрониках в I веке по Р.Х. упоминается восстание народа юэ под предводительством двух сестёр Чынг (Чунг Чак и Чынги Ни), которые в 39 году по Р.Х. подняли племена юэ против продвижения в их земли китайцев с севера [2]. Показательно, что во главе восстания стоят именно две женщины, и после того как оно завершается успехом, одна из сестёр — Чынг Чак— становится королевой. Значит, женское правление у древних вьетов было не в диковинку.

Период независимости Намвьета под началом двух дев-воительниц длился недолго, и китайцам через 4 года удалось снова установить своё господство. Но спустя два столетия, в 225 году, мы снова увидим во главе вьетнамского восстания женщину — Чьеу Тхи Чинь (225 — 248), которая предводительствовала войсками вьетов в жёлтых одеждах на боевом слоне. В легендах вьетнамцев Чьеу Тхи Чинь предстаёт красавицей-великаншей, которая возбуждает в мужчинах любовь, но при этом сама испытывает к ним отвращение, оставаясь до смерти девственной. Поэтому китайские войска в битве с ней использовали фаллические символы, чтобы заставить её в омерзении отступить. 

Показателен также вьетнамский миф о праматери Ау Ко, которая была горным духом и вышла замуж за морского дракона Лак Лонг Куана. Ау Ко породила от дракона мешок яиц, откуда вылупились предки вьетнамцев («белые вьеты»). Дракон и Ау Ко поделили детей — половина вернулась с матерью в горы, а половина осталась с отцом и поселилась у берегов моря [3].

Descendants of Dragon and Immortal

О матриархате мон-кхмерской культуры.

"Носителей мон-кхмерской культуры можно принять (с определённой долей условности) за изначальное автохтонное население Индокитая. Среди самих мон-кхмеров, в свою очередь, мы видим наиболее чистые и архаические типы в племенах Малайского полуострова, называемых малайцами «древними людьми» (оранг асли), разделяющимися на два народа — семангов и сеноев (аслийцы). Семанги относятся к антропологическому типу негритосов и близки фенотипически к народам аэта (Филиппины) и ведда (Цейлон). Цвет кожи этих этнических групп существенно темнее, чем у остальных мон-кхмеров. Но у горных кхмеров, которые живут в центральных и северных районах Индокитая, чаще всего в горной местности, можно заметить также более тёмную пигментацию и фенотипическое сходство с аслийцами.

Язык всех ветвей мон-кхмеров явно восходит к общему истоку. Поэтому можно предположить, что в своих истоках мон-кхмеры фенотипически были близки к нынешним аслийцам и населяли практически весь Индокитай, поскольку мон-кхмерские племена мы встречаем и на севере — Вьетнама, Лаоса и Бирмы. Именно архаических мон-кхмеров можно рассматривать как самый древний и изначальный слой всего индокитайского горизонта. Когда другие народы приходили в Индокитай, мон-кхмеры там уже были.

У некоторых этносов мон-кхмерской семьи до нашего времени сохранились чрезвычайно древние верования и культы. Это касается главным образом народов аслийской группы, населявших в древности Малайский полуостров (современная Малайзия). Показательно, что у этих групп до сих пор наличествуют яркие следы матриархата: так, у семангов высшим божеством является Великая Мать Манои (общая фигура для мон-кхмерских народов).  Патриархальное божество, общее для мон-кхмеров, Та Педн, появляется у аслийцев позднее и вливается в структуру строго хтонического матриархального мифа" (Цит. по: Дугин А. Г. Жёлтый Дракон. Цивилизации Дальнего Востока. Китай. Корея. Япония. Индокитай.— М.: Академический проект, 2018. С. 439-449).

"Для кхмеров, как и для вьетов, характерны предания о том, что Великая Мать, прародительница мон-кхмерских народов, произвела их из яйца или из тыквы. Иногда в мифе фигурируют две тыквы: из одной вышли предки тайцев, лаосцев и т. д., а из другой (которую Прамать успела нагреть или спалить) — кхмеры. Этим объясняется более смуглый цвет кожи кхмеров (особенно горных). У народов мыонг (север Вьетнама) Великая Мать За Зэн исторгает из себя два яйца, из которых выходят два мужских духа, встретившие женских духов и родившие от них следующее поколение духов, а также двух птиц Тунг и Тот. Две птицы, в свою очередь, снесли яйца, и из них вышли предки людей. У народа палаунг (Мьянма) в качестве Первоматери выступает змеедева Тузанди, также снесшая яйца, откуда пошли правители китайцев и кхмеров, а из третьего разбившегося яйца — драгоценные камни.

Почитание Великой Матери среди мон-кхмеров чрезвычайно распространено. У архаических племён семангов Великая Мать фигурирует под именем Манои, у монов под именем Итангейя Сангасои. Моны считают, что первая женщина Итангейя Сангасои появилась раньше первого мужчины и создала все вещи на земле. Когда появился мужчина (Паосангейя), он отправился на поиски Итангейя Сангасои" (С. 490).

Пережитки матернитета у нивхов.

Л. Я. Штернберг в своей монографии "Семья и род у народов Северо-Восточной Азии" сообщает о пережитках матернитета у гиляков. Он анализирует происхождение термина javind, который  является брачным термином для обозначения выхода замуж.

"Первоначальное значение его [этого термина] нетрудно выяснить из близких к нему этимологических форм. Прежде всего имеем ближайшую к нему форму, возвратный глагол p’avind = pi+avind, означающий — „себя содержать", „себя кормить" и, наконец, „жить" в хозяйственном смысле. Вот характерный пример:

— „гиляк один сам, т. е. (одинокий) жил" (в смысле хозяйственном). Если речь идёт о многих лицах, этот глагол приобретает значение „вместе жить", т. е. сообща кормиться, вести общее хозяйство. Отсюда наречие p’avind — вместе.

Далее имеем производную форму действительного залога ajvund—содержать кого-нибудь на своём иждивении, принять кого-нибудь на попечение, усыновить, кормить, — в форме среднего залога означает кормиться, пастись jaivun ехаn — (пасущаяся корова).

Наконец, javind, javend означает и „согревать" кого-нибудь (огнём), приютить.

О домовых духах материнского рода.

Н. П. Дыренкова с статье "Пережитки идеологии материнского рода у алтайских тюрков" сообщает о "куклах"-emegender, сшитых из кусков материи, набитых паклей, с бисеринками вместо глаз. 

 Духи эмегендеры у телеутов (колл. ИАЭ, № 2079—4).

Духи  ӧрӧкендеры  у кумандинцев (колл. ИАЭ, № 5063—65).

Духи  тӧр кiжiнер у шорцев (колл. ИАЭ, 5073).

При выходе замуж каждая женщина получала из  родительского дома духов эмегендеров —  öрекеннеров. Их шила мать выдаваемой замуж девушки или её старшие родственницы. Они перевозились в дом мужа либо вместе с приданым, либо женщина приезжала за ними к родителям перед рождением первого ребёнка.  По существовавшим представлениям, женщина, не получившая эмегендеров, или сама умрёт во время родов или же ребёнок у неё родится мёртвым или слепым, во всяком случае благополучие в новой семье ей ни в коей мере не будет обеспечено.

Эти духи хранились в холщёвом мешке (телеуты) или в берестяном туясе (шорцы) на печке, на полке, под крышей дома или же в амбаре. Телеуты совершали жертвоприношение — кропление вином эмегендерам при выходе девушки замуж в доме её родителей. В новом доме женщины кормили этих духов обычно два раза в год саламатом и маслом.

Кормление эмегендеров у телеутов (с фото ИАЭ).

При трудных родах непременно кормили эмегендеров. Точно также шорцы и кумандинцы во всех случаях заболевания кого-либо в семье, равно как и при болезни скота, угощали ӧрекеннеров — ӧрӧкӧндӧров вином, маслом и салом.

Уже само название этих духов указывает на их связь с материнским родом.  Термин 'emegen’ мы находим у монголов в значении старухи и праматери.  Так, телеутские женщины  считали эмегендеров своими предками и говорили о них: „Они, т. е. эмегендеры, были давно в старину живыми, потом умерли. Когда одевают эмегендеров (т. е. когда шьют эмегендеров), надетые на них рубахи не зашивают внизу, чтобы они были как у живых людей. Их одежда словно рубахи наших женщин. Эмегендеры очень старые. У эмегендеров есть матери, ещё более старые чем они, — это духи энекелеры (буквально — матушки)".

Основной функцией эмегендеров является охрана рожениц и способствование благополучному исходу родов. Без эмегендеров женщина не может благополучно родить ребёнка. Вот почему телеутские женщины так боялись выйти замуж без согласия на то родителей, особенно матери. Согласие родителей, а если их нет, то согласие старших родных совершенно необходимо. Хотя девица и убежит с женихом, но согласия на другой же день во что бы то ни стало надо добиться, иначе жить нельзя: вышедшая замуж женщина умрёт или дети будут калеки“.

Да, уж... Хороший обычай. Многие семейные неурядицы и катастрофы случаются из-за того, что дочь "отрывается" (в буквальном и переносном смысле) от матери и материнского рода, пренебрегает родительским советом, находясь вдали от родного дома. 

Функцией эмегендеров-ӧрекеннеров является также охрана нового дома женщины, очага и имущества. У шорцев существовал ряд рассказов о том, как ӧрекеннеры бережно относятся к имуществу дома, как они невидимо выталкивают из юрты тех, кто входит туда в отсутствии  хозяев с целью забрать что-либо из их вещей.

Интересно, что именно эмегендеры претендуют на роль домовых духов. У телеутов в сказании о богатыре Шуну эмегендеры, преследующие жену Конгудая за переход её после брака в дом своего мужа, являются к ней во сне и говорят: „Посади нас в переднем почётном углу (tӧr) дома мужа твоего Конгудая“. 

С началом разложения материнского рода и переходом к патрилокальному браку, женщина, естественно, стремилась сохранить связь с духами рода матери и забирала поэтому с собой эмегендеров. Это было тем более необходимо, что женщина была чужой в роде своего мужа (особенно на первых порах существования отцовского рода) и не приобщалась к культу его рода. Только имея около себя своих духов — духов материнского рода, женщина могла быть спокойна за свое благополучие в чужом роде, в особенности, за благополучный исход родов и за судьбу своих детей.

Совершенно понятной после этого становится нам одна деталь в библейском повествовании о бегстве Иакова из дома Лавана (кн. Бытия, 31). Когда Иаков после двадцатилетней службы в доме тестя — дяди с материнской стороны — Лавана, уводит своих жён, детей и заработанный скот, Рахиль крадёт богов из родительского дома. Рахиль, которая так страдала от того, что у неё не рождались дети, забирает с собой духов своего рода с тем, чтобы и в новом доме — в доме мужа — эти духи способствовали бы её плодовитости и облегчили бы её роды.

Но и в новом доме — доме мужа — эмегендеры-ӧрекеннеры, по крайней мере на первых порах, продолжают выполнять те же функции, которые они выполняли в роде матери: они способствуют благополучным родам женщины, заботятся о новорожденном, охраняют дом и имущество новой семьи. Они также сохраняют свои эпитеты „люди переднего угла“, „в переднем углу находящиеся“,— эпитеты, которые эти духи получили в материнском роде, так как они там занимали центральное и самое почётное место в доме.

С дальнейшим развитием отцовского рода и торжеством в религии отцовского начала над материнским, отношение к этим духам (ӧрекеннерам) резко изменяется. Духам-ӧрекеннерам  начинают приписывать насылание различных болезней, несчастий, и от них стараются избавиться при первой возможности. Родственники мужа уже не хотят этих духов, они боятся их. Эти духи им чужие и, как духи чужого рода, могут причинить им болезни и несчастья. В некоторых семьях, боясь чтобы невеста не принесла ӧрекеннеров в их семью, родственники жениха категорически протестовали против женитьбы их родича на девицах из тех районов, где ещё чтили ӧрекеннеров и давали их в приданое своим девицам. У шорцев невеста, обычно уже не привозила с собой ӧрекеннеров. Тем не менее, когда в семье после прихода новой невестки начинались какие-либо несчастья, не жили дети, падал скот и т. д., решали, что духи всё равно, хотя и нежелаемые, всё же пришли, „пригнались эа девкой“ и волей неволей надо сделать их изображение, кормить и чтить.

И в заключение Н. П. Дыренкова обращает внимание на некоторые изображения на шаманских костюмах алтайцев. Среди различных изображений и привесок на алтайском шаманском костюме мы находим фигуры в виде матерчатых кукол с перьями на головах, носящие названия "дочери Ульгеня". По представлению алтайцев, эти „куклы-идольчики в виде девиц придают шаману особую силу при камлании". 

Можно предполагать, что эти изображения являются не чем иным, как эмегендерами (энекелерами) — духами материнского рода, которые при развитом отцовском роде были низведены на степень духов подчинённых и поставленных в зависимое от главного духа отцовского рода Ульгеня положение. В пользу этого предположения говорит то обстоятельство, что подобное изображение на костюме якутского шамана сохраняет своё первоначальное название „emeget“, что является монгольским множественным числом от „emegen“ и означает „праматери“. Это антропоморфное изображение является самой существенной частью якутского шаманского костюма. По представлению якутов, от него именно зависит сила шамана.

Деталь шаманского костюма.
Женская одежда — чегедек (из книги
А. В. Анохина „Материалы по шаманству алтайцев", стр. 35).

Эти изображения женских духов на шаманском костюме алтайцев, на ряду с такими привесками к костюму, как женский кисе, женский игольник, женская одежда — „čegedek", а также название маленьких бубнов, изготовляемых в память умерших шаманов-предков — "tajada" — "дядя по линии матери — отец", частые упоминания в шаманских родословных о получении шаманских духов по материнской линии, — разрешают нам предполагать, что шаманство генетически связано с материнским родом. Очень возможно также, что первыми шаманами были именно женщины.

О трауре.

Джейн Эллен Харрисон в своём монументальном труде 1903 года «Пролегомены к изучению греческой религии» отметила, что «траурные законы древних были тяжелее для женщин, чем для мужчин». Так, один из документов III века до н. э. в Гамбреионе (Малая Азия) показывает, что одежда, которую носили женщины на похоронах, должна быть тёмной и не должна быть порванной. Мужчины не обязаны были носить тёмные цвета. Кроме того, период траура у мужчин был короче, чем у женщин. Женщины, нарушившие эти траурные законы, должны были быть наказаны гинайкономою исключением из государственного праздника Фесмофории и отстранением от жертвоприношений любому божеству на десять лет. Мужчины, похоже, не не подвергались подобному наказанию за нарушение законов о трауре. Харрисон считает, что такое суровое наказание женщин можно объяснить более ранним матриархальным семейно-родовым укладом, когда родственные отношения естественным образом определялись через мать, а не через отца.

Между прочим, электронные книги Jane Ellen Harrison находятся в свободном (бесплатном) доступе на OpenLibrary.

Мать Лемминкяйнена. Картина А. Галлен-Каллела, 1897

Я сам, лично, много раз видел современных женщин в чёрных траурных платках или косынках. Но ни разу не замечал мужчин в траурных одеждах.

Немного о казахской свадьбе.

"В дореволюционный период у казахов существовал экзогамный брак", - сообщает А. Т. Толеубаев в своей монографии "Реликты доисламских верований в семейной обрядности казахов (XIX — начало XX в.)" (Алма-Ата: Гылым,1991).

"Свадьба проходила вначале в доме невесты, затем в ауле жениха. Во время свадьбы в ауле невесты для молодых приготавливали особую юрту. Она входила в приданое невесты. Обычай давать невесте юрту рассматривается как пережиток эпохи матриархата, когда мужчина поселялся в доме жены и всё имущество, в том числе дом, принадлежало женщине. Видимо, обычай, согласно которому верхний круг, дверцы и частично кошмы для юрты приносит жених, появился позднее — в патриархальный период. Он означал, что дом принадлежит уже мужчине. Наверное, поэтому мужья, ругая своих жён, говорили: «Шацыракка кара» («Смотри на шанырак»), — напоминая таким образом: «Ты находишься в моём доме». Кроме того, этот обычай в патриархальном обществе связывался с культом предков. Известно, что порог у казахов, как и у многих народов, считался обиталищем духов предков. Шанырак (верхний круг юрты), видимо, тоже являлся одним из символов культа предков («кара шанырак» — «дом предков»). В пользу такого суждения говорит и обычай оставлять шанырак на могиле последнего представителя рода или семьи".

"Особый интерес в свадебном комплексе представляет обряд расплетения косы невесты и разъединения её на две косы. По одним соображениям, этот обряд производился перед отправкой невесты в дом жениха, по другим — через несколько дней по приезде в аул жениха. По обычаю, казахские девушки волосы заплетали в одну косу, с переходом в группу замужних женщин — в две косы. 

О кандакиях — нубийских царицах-матерях.

В продолжение записи "Царицы (кандакии) Кушитского государства".

Посмотрим, что пишет И. С. Кацнельсон в своей монографии "Напата и Мероэ — древние царства Судана" («НАУКА», М., 1970). Ещё Б. А. Тураев отмечал «первобытный характер» роли, отводимой царице, матери царя нубийского государства.

Судя по всему, избрание нового царя происходило у нубийцев при участии войска и оракула Амона. И. С. Кацнельсон приводит ближневосточные аналогии: "Так, в Аккаде, в городе Кише, во второй половине III тысячелетия до н. э. народное собрание избирало царя или, во всяком случае, его утверждало: «На площади Энлиля, на поле, принадлежащем Эсхабаду, храму Гулы, собрался Киш, и Ипхуркиша, мужа из Киша, они вознесли на царство» [1].

В XI в. народное собрание израильских племён избрало царями Саула (1 Кн. Ц. 8, 4—5; 13, 13— 14) и его преемника Давида (2 Кн. Ц. 5, 1—2), а затем и Иеровоама [2]. И, видимо, оно было правомочно сместить царя, так как Саул постоянно опасался этого [3]. Большую роль при избрании первого израильского царя сыграл оракул.

А. Б. Ранович отмечает, что в титуле набатейских царей стояли слова rhn’m’, соответствующие греческому philodemos. Эти цари подчёркивали, что источником их власти является народ.

Подобного рода примеры можно умножить: сведения об избираемости царей и вождей и о роли народного собрания в изобилии содержатся и у древних авторов и в раннесредневековых хрониках, где говорится о строе древних германцев.

Однако наиболее близкие аналогии тому, что нам известно об избрании царей в Куше, можно найти у соседних африканских народов.

В Абиссинии совет знатнейших обычно определял, кто из сыновей царя достоин ему наследовать. Особенно близки кушитским, хотя и более примитивны, обычаи, связанные с избранием нового царя, у нилотских племён, например у шиллуков. Фактически избирают царей четыре-шесть старейшин, однако каждый может высказать (и высказывает) своё мнение. На тайном совещании старейшины окончательно определяют имена кандидатов. По их числу берут камешки и бросают в огонь. Считается избранным тот претендент, чей камешек в костре приобретает красный и белый обжиг".

О материнском праве у хеттов.

В работах Л.А. Гиндина была предпринята попытка выявить реально-исторические аспекты в предании о кетейском царе, идущем на войну за «женские дары». Дело в том, что формула γυναίων εϊνεκα δώρων - «ради женских даров» в «Одиссее» кроме XI песни, ст. 521 встречается ещё один раз (XII,246 и сл.), где об участнике Фиванской войны аргосском герое Амфиарае сказано: «Не достиг порога зрелости, но погиб в Фивах из-за женских даров». Исходной точкой развития сюжета и здесь является подношение подарка женщине - жене воина предводителем одной из воюющих сторон: Полиник, борющийся за власть в Фивах с братом, другим сыном царя Эдипа, дарит жене Амфиарая Эрифиле золотое ожерелье фиванской прародительницы Гармонии, а за это Эрифила отправляет Амфиарая против его воли на Фиванскую войну, где, как он предвидит, его ждёт гибель (Apd. 111,6,2). Знаменательна вторая фаза того же сюжета. Спустя много лет Эрифила посылает своего сына Алкмеона на вторую Фиванскую войну («поход эпигонов»), приняв от сына Полиника в дополнение к ожерелью Гармонии её пеплос; вернувшийся с войны Алкмеон убивает мать, мстя ей за смерть отца, и скитается, гонимый Эриниями (Apd. 111,7,2).

Существует одно ценнейшее свидетельство, - говорит Л. А. Гиндин, - наталкивающее на мысль о возможности для анатолийских греков прямо связать тему «воина, идущего на смерть из-за даров, получаемых его женой или матерью», с кругом ассоциаций, возбуждаемых именем кетейцев-хеттов. В § 42 «Хеттских законов» мы находим указание:

«(48) если мужчину кто-нибудь нанимает и тот в поход идёт (49) и он гибнет, если плата дана, тогда он (наниматель) [ничего] и не возмещает. (50) Но если его плата не дана, то [наниматель] даёт одну голову [раба] (51) [и] плату 12 сиклей серебра даёт и плату женщины» (ŠA SAL kuššan; в версии КВо IV, 10 вариант SAL aš kuššani «в уплату [для] женщины» 6 сиклей серебра даёт»).

Итак, речь идёт о возмещении не выплаченной покойному наёмной платы с добавлением штрафа, причём часть дополнительно взимаемой суммы обозначена как «плата женщины». Что здесь имеется в виду? Исходя из контекста закона и из последовательности узаконенных выплат вообще, мы считаем, что здесь имеется в виду единовременная компенсация женщине, состоявшей в родственных отношениях с погибшим, в первую очередь его жене. Однако, поскольку последняя в законах специально обозначается идеограммой DAM-ŠU «жена его» (§ 31 и др.), можно думать, что в интересующем нас параграфе законодатель стремился выразить более общее отношение: «мужчина - женщина его семьи (жена, мать, сестра)».

Такая интерпретация вполне согласуется с существующими представлениями о правах женщин в хеттском обществе. С современной точки зрения «плата женщине» из § 42 выглядит чем-то вроде пособия по случаю потери кормильца. Ясно, однако, что установление, по которому в случае гибели воина женщинам из его семьи выдавалось возмещение, в глазах патриархально настроенных греков с их развитым институтом военного наёмничества легко могло обернуться идеей «материальной заинтересованности» жён, как и вообще женщин-домочадцев, в гибели своих мужчин. Насколько это близко к сюжету, когда мать или жена за золото побуждает сына
или мужа идти на войну и там погибать!

К этому сближению гомеровской формулы в содержательном и формальном отношении с § 42 «Хеттских законов», развитому в указанных публикациях Л.А. Гиндина, следует прибавить и данные из § 171 тех же законов, возможно проясняющие уникальную власть Астиохи над сыном. В § 171 говорится о праве матери отвергнуть и изгнать сына: 

«(3) если мать выносит сыну наружу свои (или “его”) одежды, то сыновей своих (4) отвергает».

После этого, приходя в дом, отвергнутый сын должен был совершать специальные ритуальные процедуры, восстанавливающие его в сыновнем статусе. Вне зависимости от того, видеть ли здесь пережиток матриархата или отражение ситуации, когда хеттская женщина в отсутствие хозяина заступала на его место, очевидно, что в хеттской семье мать обладала возможностями сакрального влияния на сына.

И это мы видим лишь пережитки материнского права у хеттов, - а что же тогда было у хаттов до вторжения индоевропейских (арийских) завоевателей?! По идее, если у хеттов сохранились некоторые осколки материнского права, то у хаттов, их предшественников, должна была быть полнота материнского права. Иначе откуда взяться пережиткам?

Ну и здесь можно сравнить патриархальное право с материнским правом. Как видим, при материнском праве жена, мать или сестра получают «женские дары» в случае гибели на войне их мужа, сына или брата. И эти «женские дары» столь внушительны, что греки подозревают хеттеянок в том, что они, ради обогащения, могут намеренно "сплавлять" на войну своих мужей и сыновей. А при патриархальном праве мужики погибали на войнах просто так: сдох Трофим, да и хрен с ним. Какой удивительный прогресс цивилизации!