О семейном матриархате.

В. В. Бочаров в статье "Женщина как ресурс мужской власти" пишет:

"Положение о том, что власть мужчины над женщиной обусловлена естественными причинами, прежде всего, различиями в психофизиологии, не принимается, как известно, антропологами феминистского направления. Они, с подачи его провозвестников XIX столетия Бахофена, Макленнана и Моргана, в той или иной мере поддерживавших идею матриархата, считают, что первоначально женщины доминировали в общественной жизни, однако потом положение вследствие разных причин коренным образом изменилось в пользу мужчин.

Однако этнографические данные, а также этноисторические источники однозначно свидетельствуют о том, что в самых разных культурах существовала (и существует) та или иная степень мужского доминирования. Это относится только к «внешнему пространству», или пространству «вне дома», так как во «внутренней жизни», как правило, доминировала женщина. Правда, здесь скорее следует говорить о категориях не «власти», а «управления». Имеется в виду то, что официально господствующее положение занималось мужчиной (мужем), в то время как женщина действовала неформально (исподволь), эффективно направляя деятельность мужа.

В некоторых культурах социальный контроль, осуществляемый женщинами над поведением мужа, был очень сильным. Это в полной мере относится к русской культуре. В русском фольклоре «женское» и «мужское» пространства составляют вселенскую гармонию: «Баба да кошка в избе, мужик да собака на дворе». Дома жена далеко не бесправна, более того, она, по сути, руководит мужем: «У плохой бабы муж на печи лежит, а хорошая сгонит»."

Как видно, В. В. Бочаров признаёт матриархат на семейном уровне. Это вполне понятно: женщина, как мать, кормит детей, и поэтому семейные ресурсы естественно переходят в её распоряжение. Она готовит пищу, и поэтому она закупает все необходимые продукты, а также пелёнки-распашонки и всё необходимое для семейного быта. Всякий нормальный мужчина добровольно уступает своей жене всю семейную рутину. Если, например, жене нужен пылесос, она, как правило, сама покупает его в магазине, не спрашивая разрешения у мужа, хотя крупные покупки типа автомобиля могут предварительно обговариваться на семейном совете.

Отсюда вытекает, что в родовом (= большесемейном) обществе женщина, как правило, занимает положение никак не ниже мужчины. 

Семейный матриархат формируется естественным образом, сам собой. Дело в том, что в семье муж всегда находится в меньшинстве, а жена + дети составляют большинство. Именно мать с детьми составляют основу, "ядро" семьи. Психофизиологические связи детей с матерью гораздо сильнее, чем с отцом, и поэтому они, как правило, всегда на стороне матери в семейных конфликтах. И при разводе они остаются жить с матерью.

Полюдье и рэкет.

В коллективной монографии "Полюдье: всемирно-историческое явление" (Под общ. ред. Ю. М. Кобищанова. - М.: РОССПЭН, 2009) показывается самое зарождение государства у нилотских племён.

"У паранилотского народа лотуко на крайнем юге Судана  в начале ХХ в. один из вождей-жрецов, или «заклинателей дождя», собрал вокруг себя отряд молодых воинов, вооружил их винтовками и начал во главе этого отряда обходить самые непокорные из «подведомственных» ему деревенских общин. Он собирал с них дань, обещая взамен «вызывать дождь» в периоды большого и малого муссона. Обычно деревни, устрашённые угрозой засухи и расправы со стороны воинов «заклинателя дождя», сами присылали ему дань. Он получал все шкуры львов и леопардов, убитых на территории его вождества, слоновую кость, грудь и правую ногу дичи, а также первые плоды. При обходе общин вождь-жрец также вершил суд и выносил приговоры" (Huntingford С. W. The Northern Nilo-Hamites. L., 1953. Р. 85.).

Ну и чем это отличается от рэкета? Как сообщает Википедия, "рэ́кет (англ. racket от итал. ricatto «шантаж») — вымогательство, обычно принимающее формы организованной преступности с применением угроз, жёстокого насилия, взятия заложников. В английском языке слово racket появилось в США в 1927 году и первоначально означало вымогательство платы за ненужные или несуществующие услуги." «Вызывание дождя» в периоды большого и малого муссона является именно такой ненужной услугой.

На этом характерном примере хорошо видно, что на самых первых этапах своего существования государство ничем не отличается от организованной преступной группировки.

Нилоты - самые высокие и самые темнокожие люди на планете.

Мэр по кличке Боско.

Том Филлипс в своей книжке "Homo sapiens? Как мы всё про***ли" рассказывает про то, как в 1981 году маленький калифорнийский городок Санол (Sunol) выбрал в мэры собаку по кличке Боско. Избрание произошло случайно: местный житель Брэд Лебер в шутку предложил включить имя его пса Боско в избирательный бюллетень, когда жители города разочаровались в человеческих кандидатах. Имя собаки оказалось в списке, и Боско "одержал ошеломительную победу" на выборах мэра. Том Филлипс подчёркивает, что жители Санола были вполне довольны Боско и что всё прошло довольно гладко: собачку всюду хвалили, и он проработал мэром десять лет, до самой своей смерти в 1994 году. О Боско в его родном городе вспоминают с любовью, и бронзовый памятник ему стоит в Саноле по сей день.

У собаки имеется целый ряд очевидных преимуществ по сравнению с человеком: во-первых, собака не "берёт на лапу" [1], во-вторых, собака не говорит глупости, в-третьих, собака не сажает своих щенков на "тёплые места" в городской администрации. В общем, понятно, почему о Боско вспоминают с любовью в его родном городе.

Но здесь возникает интересный вопрос: если за десять лет пребывания собаки на должности мэра в городке Санол "всё прошло довольно гладко", то не провести ли подобный социальный эксперимент и на государственном уровне? "В мировом масштабе", как говорил Петька. 

Для начала можно было бы ввести "Всемирный день самоуправления", скажем, на 1 января, и посмотреть, что случится, если президенты всего мира будут находиться "в отключке" 24 часа. Если ничего страшного не случится, и "всё пройдёт довольно гладко", можно было бы учредить "Всемирную неделю самоуправления", потом - месяц, затем - год... 

-------------------------------------------------------------------------

[1] «Брать на лапу» — фразеологизм, который означает брать взятки.

"Постоянная Калигулы".

Одно время Римской империей правил больной на всю голову император по прозвищу Калигула.  

"Статуи прославленных мужей, перенесённые Августом с тесного Капитолия на Марсово поле, он ниспроверг и разбил так, что их уже невозможно было восстановить с прежними надписями; а потом он и впредь запретил воздвигать живым людям статуи или скульптурные портреты, кроме как с его согласия и предложения. Он помышлял даже уничтожить поэмы Гомера – почему, говорил он, Платон мог изгнать Гомера из устроенного им государства [1], а он не может? Немногого не доставало ему, чтобы и Вергилия и Тита Ливия с их сочинениями и изваяниями изъять из всех библиотек: первого он всегда бранил за отсутствие таланта и недостаток учёности, а второго – как историка многословного и недостоверного. Науку правоведов он тоже как будто хотел отменить, то и дело повторяя, что уж он-то, видит бог, позаботится, чтобы никакое толкование законов не перечило его воле" (Светоний. "Жизнь двенадцати цезарей").

Калигула — отнюдь не единственный пример самодура на троне. Можно было бы ввести новый термин в научный оборот — "постоянная Калигулы", в том смысле что уклон к самодержавию существует постоянно в любом государстве. В том-то и заключается главный изъян государственного правления, что во главе государства может оказаться "калигула" и действовать по принципу "что хочу, то ворочу, и никто мне не указ".

Государство можно сравнить с машиной, - недаром говорится о "государственном аппарате". Бывает, что хороший человек управляет машиной, но бывает и так, что за государственным "рулём" оказывается человек, мягко выражаясь, неумный, как Калигула.

"Он распорядился привезти из Греции изображения богов, прославленные и почитанием и искусством, в их числе даже Зевса Олимпийского, – чтобы снять с них головы и заменить своими". "Замыслив разорвать на части одного сенатора [2], он подкупил несколько человек напасть на него при входе в курию с криками «враг отечества!», пронзить его грифелями и бросить на растерзание остальным сенаторам [3]; и он насытился только тогда, когда увидел, как члены и внутренности убитого проволокли по улицам и свалили грудою перед ним". 

------------------------------------------------------------------------

[1] Платон осуждает Гомера в «Государстве». III. 1-5.

[2] который, очевидно, проявлял признаки благоразумия и не одобрял безумства Калигулы

[3] Сенатора звали Скрибоний Прокул; при входе в сенат к нему подошёл вольноотпущенник Гая Протоген и в ответ на его приветствие крикнул: «Как ты смеешь приветствовать меня, если ненавидишь императора!» – и затем все набросились на жертву (Дион . 59. 26). 

Pacifier* .

М. Ковалевский приводит "... описываемый Леббокомъ обычай австралійскихъ туземцевъ охотиться за женщинами и, завладѣвши той или другой изъ нихъ силою, послѣ предварительнаго нанесенія ей нерѣдко тяжкихъ для ея жизни раненій, немедленно приступать къ сожительству съ нею".

Да, уж... Деградация полнейшая... 

После этого уже иначе смотрятся аборигены, закованные в цепи. Может быть, они не джентльмены, а безжалостные охотники за женщинами?

Закованные в цепи австралийские аборигены, 1900-е.

И здесь на ум приходит много мыслей о роли государства. Всё-таки, несмотря на все свои "минусы", государство имеет один большой "плюс" в виде "карающей руки закона". Чем сильнее государство, тем смирнее мужчины. Поэтому женщины — объективно — заинтересованы в установлении «полицейского государства».

--------------------------------------------------------------------------

*) Слово «pacifier» (соска-пустышка) в дословном переводе означает «успокоитель», «умиротворитель». 

Культура и государство: неконгруэнтные сущности.

Э.Д. Фролов, Е.В. Никитюк, А.В. Петров и А.Б. Шарнина в совместной работе "Альтернативные социальные сообщества в античном мире", после подробного описания Академии Платона, Ликея Аристотеля и Сада Эпикура в Афинах, говорят "о своеобразии античного мира, где высокий уровень культуры был достигнут без прямого участия государства, усилиями самого гражданского общества, и где, при отсутствии государственной поддержки высшего образования и фундаментальной науки, успехи в этих областях были обусловлены всецело усилиями и средствами частных лиц".

Древнегреческая философия сыграла ключевую роль в становлении и развитии мировой культуры. Она заложила основы критического мышления, логического рассуждения и этической рефлексии, которые продолжают определять интеллектуальные традиции нашей эпохи. Основные идеи античной философии воздействуют на литературу, политику, искусство и науку до сих пор. И это всё сформировалось без участия государства.

Интересно, что в античном Риме ничего подобного не сформировалось; скорее всего потому, что древние римляне были "помешаны" на государственном контроле всего и вся. 

Рождение бюрократии.

Строительство ирригационных систем в Месопотамии начали носители культуры Самарра (середина 6-го—начало 5-го тысячелетия до н. э.). Никаких "фараонов" или вождей тогда ещё не было, чтобы "понукать" земледельцев. Жители деревень сами копали оросительные каналы. К приходу шумеров ок. 3500 г. до н. э. всё Междуречье уже было испещрено прорытыми каналами.

The canal system of Sumer (South Mesopotamia)

Об "иноприродности" государства.

Этнос в чистом виде представляет собой эгалитарную общину, то, что Р. Рэдфилд (1897— 958) называл «folk society», где все отношения (как внутри общества, так и с внешним миром) персонифицированы, а любые формы вертикальной дифференциации отсутствуют. Но, - говорит Дугин, - балты в исторической ретроспективе не видятся как этнос (однородное общество без строгой вертикали); подобно всем индоевропейцам, они имеют патриархальную "вертикаль власти". Единство этноса балтов, - добавлю я от себя, - разбито по линии государства на "истинных арийцев" и "унтерменшей", то есть на "элиту" и "подданных".

И далее Дугин замечает, что балтийское крестьянство оставалось всё время "более или менее однородной общиной, живущей в условиях равноправия и равновесия". То есть, в своей среде, в собственной оптике, крестьянство имело тенденцию к восстановлению первобытной эгалитарной общины, к возрождению "Чатал-Хююка". Крестьяне сознавали и признавали, что они "находятся внизу вертикальной иерархии, но для самих крестьян мир (и общество) устроен иначе — в нём преобладает закон равновесия и гармонии, где сами высшие касты относятся к области «потустороннего»— у балтов «кривого», к сфере духов и предков, которым надо приносить жертвы. Именно как жертву «проклятой части» воспринимают они поборы аристократии (включая жрецов и позднее церковную десятину) или государственные налоги".

По мере усиления Литвы и превращения ее в могущественную державу разрыв между народом и этносом увеличивается. Элита христианизируется, теряет свою балтскую идентичность, в то время как крестьянство упорно держится за язычество. Дугин подчёркивает, что "литовское начало было бережно сохранено литовским крестьянством". Элита и крестьянство двигались в противоположном направлении, и в конце концов у литовцев обозначились две разных "родины". 

"Литовская аристократия, в отличие от литовского крестьянства, крепко державшегося за язык, культуру и идентичность, активно вступала в контакты с западнорусским и польским дворянством, довольно легко переходя на польский или русский язык, что часто сопровождало принятие католичества или православия. Для литовских князей, бояр и дворян родиной было государство, а кем конкретно были их подданные—литовцами, русскими или полякам и — с точки зрения сарматской (шляхетской) идеологии большого значения не имело".

Оба-на! Для этиты родиной является государство, - искусственный конструкт, внутри которого (и за счёт которого) она живёт. Для крестьянства же родиной является земля, на которой оно живёт. Лучше и не скажешь об "иноприродности" государства, его "инаковости" по отношению к этносу. 

Государство и патриархат

Анджела Сайни говорит, что "история патриархата, каким мы его знаем, начинается лишь в эпоху ранней государственности, и связана она не с «естественной» динамикой ролей в семье, а с интересами политических элит первых государств. Первые явные признаки неравенства между мужчинами и женщинами появляются лишь в первых государствах древней Месопотамии, региона вокруг рек Тигр и Евфрат на территории современного Ирака, Сирии и Турции. Элита в этих обществах нуждалась в людях, способных производить добавочный продукт, а также в тех, кто будет готов защищать государство, отдать свою жизнь во время войны — то есть была заинтересована в увеличении населения. Это, в свою очередь, приводило к давлению на семьи. Ожидалось, что со временем молодые женщины сосредоточатся на рождении всё большего и большего количества детей, особенно сыновей, которые вырастут и пойдут на войну. Как доказала Герда Лернер, по письменным источникам того времени можно проследить, как женщины постепенно вытеснялись из публичного мира престижного труда и лидерства в частную семейную сферу, где их уделом было материнство и домашний труд. В сочетании с практикой патрилокальных браков (дочери покидают родной дом, чтобы жить с семьями своих мужей) это сделало женщин уязвимыми для эксплуатации и жестокого обращения. Со временем брак превратился в жёсткий правовой институт, рассматривавший женщин как собственность мужей наряду с детьми и рабами. Получается, что патриархат берёт начало не в семейной власти, а в государственной. Политические элиты диктовали свою волю семьям, и люди больше не жили для себя и своих близких: они стали жить интересами патриархального государства". Источник.

Вышло почти по-Маяковскому: «Патриархат и государство — близнецы-братья. Мы говорим — патриархат, подразумеваем — государство, мы говорим — государство, подразумеваем — патриархат».

М. А. Энгельгардт о войне и государстве.

"Война создала государства; деспотизм укреплял их, сковывая вместе людей, непривыкших к подчинению («народы дикие любят независимость» etc.); рабство помогало их дальнейшему развитию", - пишет М. А. Энгельгардт.

"Первичный тип государства — военный тип; другого способа возникновения государств, кроме войны, не было. <...> 

В борьбе военных типов одерживал верх наиболее крепко скованный, т. е. наиболее проникнутый деспотизмом (в форме той или другой общественной иерархии) и наиболее обеспеченный рабами, за счёт которых правящие классы культивировали свои военные доблести. Этот процесс развития как нельзя лучше выяснен Спенсером, а любая история культуры или учебник всемирной истории иллюстрирует его.

Война между мелкими племенами создаёт более крупные агрегаты, которые продолжают взаимную грызню, пока не сформируется одно, два, три, десяток прочных, крепко связанных государств, — эти рано или поздно гибнуть под натиском нового роя мелких племён, среди которых возобновляется та же история.

Сотня скорпионов глотает друг друга, жиреет, раздувается, растёт; наконец, остаётся один, заглотивший всех остальных, чудовищный, осовевший, отяжелевший; откуда ни возьмись, врывается новая орава, разрывает его на клочки, затем обращается друг против друга: вот история всех народов и государств, созидавших и двигавших вперёд цивилизацию". <...>

"Мы уже знаем первый и капитальнейший результат войны, явившийся как бы программой или ключом вcero дальнейшего развития культуры. Повсюду, по всей земле, первобытный братский режим, первобытное племя-община выродились в деспотическую организацию под влиянием войны, «приучившей гнуться перед вождём, сначала временным, потом наследственным, и имевшей непосредственными последствиями рабство пленных, а затем и возникновение собственности, всё более и более эгоистической», — словом, положившей начало «общественной дифференциации»: тирании roспод и страданиям рабов, самодурству аристократии и раболепию массы, алчности богачей и зависти бедняков.

Как цари переворачивают всё с ног на голову.

Merlin Stone в своей монографии "When god was a woman" (New York, 1976) говорит о себе, что она постоянно находилась за чтением археологических журналов и изучением текстов в университетских библиотеках.

"Читая, я вспоминала, что где-то на жизненном пути мне сказали — и я приняла эту идею — что солнце, великое и могущественное, естественно почиталось как мужское, в то время как луна, туманный, нежный символ сентиментальности и любви, всегда почиталась как женское светило. К моему большому удивлению, я обнаружила отчёты о богинях солнца в землях Ханаана, Анатолии, Аравии и Австралии, и к тому же богини солнца у эскимосов, японцев и индийских кхаси имели подчинённых им братьев, символом которых являлась луна.

Я где-то усвоила идею, что земля в древности неизменно идентифицировалась как женщина, Мать-Земля, та, которая пассивно принимает семя, в то время как небо было естественно и неотъемлемо мужским, его неосязаемость символизировала якобы исключительную мужскую способность мыслить абстрактными концепциями. Это я тоже принимала без вопросов — пока не узнала, что почти все женские божества Ближнего и Среднего Востока носили титул Царицы Небесной, а в Египте не только древняя богиня Нут была известна как "небесная", но и её брат-муж Геб символизировался как земля".

Нут — богиня неба, её также называли «огромной матерью звёзд, рождающей богов». 

Государство и оружие.

Л. Е. Гринин отмечает первостепенную роль оружия в образовании государства. Причём не всякого оружия, "абы какого", но такого оружия, которого ещё нет у подданных, такого оружия, с помощью которого легко сломить сопротивление подданных и поставить на колени соседние племена и народы.

"Всё связанное с военной деятельностью может служить толчком для образования государства. Например, ввоз или заимствование более современного оружия. Так, ввоз огнестрельного оружия послужил важной причиной образования некоторых государств на Мадагаскаре в XVII в. В этом плане также показательно мнение Т. Ёрла, который считает, что «гавайские вождества могли бы стать государствами. Для этого были необходимы лишь небольшие технические нововведения. Гавайские вожди знали, что им нужно, и быстро осознали ценность европейского оружия».

Ну да, недаром появление первых государств хронологически совпадает с появлением оружия из бронзы (ок. IV тыс. до н. э.). А когда вооружённый бронзовым мечом мужик сел верхом на коня, тогда у него появилось самоощущение героя, типа Геракла: "всё мне по плечу, всех я замочу, любую вещь я отберу, любую девку отобью, и никто меня не остановит". Тот мужик был первый государственник.

Государство и Традиция.

"В догосударственных обществах роль традиций была исключительно важной", - говорит Л. Е. Гринин. - Раннее государство, подобно ледоколу, ломает древние традиции. "Почему? Дело в том, что управление только по традиции не требует ни специального аппарата, ни выполнения особых функций контроля. Другими словами, там, где традиция господствует абсолютно, не нужно государства, а достаточно иных принципов организации общества. Государство же - это политическая форма, возникшая в условиях, когда был необходим отход от некоторых важных традиций. Таким образом, перефразируя известное определение, можно сказать: государство начинается там и тогда, где и когда традиционные методы управления не действуют". «Можно даже сказать, что наличие государства следует констатировать лишь в том случае, если в данном обществе совершился переход от обычая к закону», - считает Якобсон.

"С изменением традиций тесно связано и реформирование. Ведь реформы часто являются тем же отходом от каких-то важных традиций. История любого раннего государства даёт нам примеры тех или иных реформ, связанных с отходом от традиций. В ранней истории (или в преданиях) очень многих обществ можно найти упоминания о деятельности того или иного великого реформатора. Таковы, например, Шунь, У Ци, Шан Ян и другие правители и политики в Китае, Ликург в Спарте, Сервий Тулий в Риме, Уракагина/Уруингина в Лагаше, Саргон в Аккаде, Саул и Давид в Израиле-Иудее и т. д. История многих ранних государств даёт нам примеры тех или иных реформ, связанных с отходом от традиций, например религиозных. Хлодвиг франков, Владимир на Руси и многие другие отказались сами и заставили отказаться свои народы от старой религии (Мажуга 1990: 48; Рыбаков 1987: 143). Даже в Индии, где власть стремилась избегать крутых разрывов с традиционными основами, таких примеров немало. Достаточно ярким является поддержка индийским царём Ашокой буддизма (III в. до н. э.), хотя и не ставшего государственной религией, но сильно укрепившегося при нём".

Значит, так: матриархат держится на силе Традиции, тогда как патриархат свергает древнюю Традицию и устанавливает свои порядки, которые можно считать квазитрадицией, эрзац-традицией. 

Чтобы стало ещё более понятно, приведём "рельефное" сравнение матриархата с русскими староверами или американскими амишами. И те, и другие могут жить без государства. И у тех, и у других велика сила Традиции. А современные люди подобны детям малым и неразумным, которым неведомо, что такое хорошо и что такое плохо. Тут уж без судей, тюрем и полиции никак не обойтись, тут нужен "сталин" в "ежовых" рукавицах. 

К определению государства.

По мнению Патриции Шифферд, процесс образования государства протекал не беспрепятственно и стал причиной проблем для многих членов общества: 

Появление государства, сколь бы полезным оно ни казалось, принесло с собой экономические и политические издержки для большинства людей. Возросший принудительный, экспроприирующий и империалистический потенциал государства,  даже самого раннего, был оплачен для большинства людей потерей некоторой части независимости и свободы выбора.

Некоторые люди - несколько счастливцев - богаты и могущественны, а другие - подавляющее большинство - бедны и бесправны. Такая ситуация заставила Эйдана Саутхолла задаться вопросом: «Как люди позволили заманить себя в ловушку, допустив подъём государства вокруг и над ними до такого уровня, когда у них уже просто не осталось выбора и не стало сил отвергнуть его?»

"Ответ на это вопрос заключается в том, что людям никогда и не предоставлялся такой выбор", - говорит X. Дж. М. Классен, автор статьи "Было ли неизбежным появление государства?"

Государство является осёдлым бандитом [1], в теории М. Олсона. Государство обычно понимается как «...достаточно устойчивая политическая единица, представляющая отделённую от населения организацию власти и  администрирования и претендующая на верховное право управлять (требовать выполнения действий) определёнными территорией и населением вне зависимости от согласия последнего; и имеющая силы и средства для осуществления своих претензий».

Как гласит знаменитая максима Вебера, государство — это организация, обладающая монополией на легитимное применение насилия. Поскольку применение насилия требует организации, то специалисты по насилию обычно находятся во главе или входят в состав организаций. Точнее, представители господствующей коалиции независимо от того, используют ли они на самом деле насилие или нет, являются лидерами организаций, состоящих из множества специалистов, включая специалистов по применению насилия.

-------------------------------------------------------------------------------------

[1] "Итак, при отсутствии справедливости, что такое государства, как не большие разбойничьи шайки; так как и сами разбойничьи шайки есть не что иное, как государства в миниатюре. И они также представляют собою общества людей, управляются властью начальника, связаны обоюдным соглашением и делят добычу по добровольно установленному закону. Когда подобная шайка потерянных людей возрастает до таких размеров, что захватывает области, основывает осёдлые жилища, овладевает городами, подчиняет своей власти народы, тогда она открыто принимает название государства, которое уже вполне присваивает ей не подавленная жадность, а приобретенная безнаказанность. Прекрасно и верно ответил Александру Великому один пойманный пират Когда царь спросил его, какое право имеет он грабить на море, тот дерзко отвечал: «Такое же, какое и ты: но поскольку я делаю это на небольшом судне, меня называют разбойником; ты же располагаешь огромным флотом, и потому тебя величают императором»".

Августин Блаженный

Парадокс градостроительства.

Джеймс С. Скотт в своей монографии "Искусство быть неподвластным: Анархическая история высокогорий Юго-Восточной Азии" (М.: Новое издательство, 2017) говорит о так называемой Зомии, гористой части Юго-Восточной Азии, жители которой на протяжении веков фактически существовали без государства:

"При плотности населения в 5,5 человека на квадратный километр в 1600 году (по сравнению с 35 в Индии и Китае) правители Юго-Восточной Азии просто не могли контролировать свои огромные приграничные территории". 

То есть, государство "завязывается" при достижении известной плотности населения на кв. км. На пустынных или полупустынных территориях государство не может "завязаться". 

На первый взгляд кажется, что чем больше плотность населения на кв. км., тем лучше для государства. Но, на самом деле, это не так. 

На днях я смотрел док. фильм на YouTube про столицу Нигерии — Лагос. Этот огромный "человейник" больше Москвы, - 25 млн человек в агломерации.

Сверхскопление народа на сравнительно небольшой территории ведёт к нарастанию хаоса. Государство просто не справляется с наведением порядка в многомиллионной толпе, и тогда своего рода "Зомия" появляется внутри мегаполиса.

Государство и анархия как две стороны одной монеты.

belan в записи "Анархия" разместил фрагмент мемуаров А. Казанцева "Третья сила". Там описан момент оккупации Югославии немцами с 6 по 17 апреля 1941 года.

"В Белграде <...> сломались регулирующие жизнь страны рычаги. Стал транспорт, умерла торговля, исчезло всякое подобие власти как административной, так и военной. Государство как организм перестало жить.

В городах и сёлах люди чувствуют себя так, как, вероятно, чувствовали себя наши далёкие прапредки в доисторический период: все запросы сводятся к тому, чтобы быть сытым, все заботы слипаются в одну — не попасть под нож или дубину своего ближнего.

Ножей и дубин появилось больше, чем можно себе представить. Дезертиры армии, население тюрем, неожиданно обретшее свободу и полную безнаказанность, просто преступный по складу своей натуры элемент — всё то, что в нормальной, регулируемой законом и властями жизни держится в тени, всплыло на поверхность и наводит ужас на беззащитного обывателя.

По белградским улицам, компаниями по три-четыре человека бродят какие-то юноши, часто не старше 15–16 лет, как правило полупьяные, и потрошат каждого встречного и поперечного. Спрашивают документы, отбирают деньги, часы и кольца, показавшихся почему-то подозрительными расстреливают тут же на месте. <...> На улицах нередко можно видеть трупы расстрелянных «шпионов». Под патриотические мотивы грабёж стоит совершенно невообразимый. Страшна распавшаяся на составные части жизнь".

Генезис государства у мбунду в Анголе.

Ранее я говорил о том, что племена банту, до того как они обзавелись КРС, были матриархальны. Поэтому они представляют для меня особый интерес. Дж. Миллер в своей монографии "Короли и сородичи. Ранние государства мбунду в Анголе" (Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», М., 1984) описывает социальное устройство этнической общности мбунду, принадлежащий группе банту. 

"Для понимания характера политического развития общества мбунду не требуется обстоятельного этнографического исследования, тем более что для него нет достаточных материалов. Но вполне возможно и даже необходимо хотя бы вкратце обрисовать социальную структуру мбунду, чтобы показать характерное для многих матрилинейных обществ противоречие между принципом счёта родства и наследования по женской линии и удержанием основных форм власти в руках мужчин, а также отметить важное значение «пересечных институтов» [1], которые, объединяли мбунду, несмотря на социальные границы между доминирующими матрилинейными генеалогическими группами.

К XVI в. мбунду были земледельцами и со времени перехода к земледелию в неизвестном нам туманном прошлом жили в компактных деревенских поселениях. Деревня являлась местом обитания линиджа как структурной единицы [2], так как средоточием каждого поселения считалась группа взрослых мужчин, принадлежавших к одной и той же генеалогической группе, или нгунду (мн.ч. жингунду). Поскольку мбунду были матрилинейными, в полноценной сложившейся деревне ядро взрослых мужчин обычно состояло из старшей группы, представленной родными братьями [3], и среднего поколения, состоящего из их племянников, т. е. детей их сестёр. Вместе с племянниками жили их жёны — женщины из других линиджей. Младшее поколение составляли дети от этих браков; все они принадлежали к нгунду своих матерей и поэтому в ядро линиджа деревни не входили. Вдовые или разведённые сёстры мужчин старшего поколения часто возвращались и селились со своими братьями. Такая система помогала укреплению линиджного единства деревни, так как самые старые члены линиджа вновь селились в одном месте. Младшие члены линиджа, молодые замужние женщины и их дети были разбросаны по соседним деревням и жили с родичами своих мужей и отцов. Поскольку они редко играли в жизии линиджа важную роль и прямо в наследовании не участвовали, их отсутствие не мешало сосредоточению ядра линиджа в деревне и прочной солидарности линиджной группы.

Каждая линиджная деревня мбунду владела своей землёй (иши) [4], в пределах которой члены нгунду совместно контролировали права на обработку земли, на ловлю рыбы в реках, на пользование пастбищами и лесами для охоты и собирательства. Так как земледельческие культуры истощали плодородие почвы и поля надо было менять, каждые несколько лет земледельцы расчищали новые участки в пределах земель своего линиджа по системе переложного земледелия. Линидж мог пригласить чужаков жить с ними и вместе пользоваться природными ресурсами, но такие люди всегда оставались чужаками и не могли передавать свои личные права наследникам. Линидж организовывал и руководил коллективной охотой с палом, которая устраивалась в конце каждого сухого сезона. Таким образом, наибольшие социальные единицы, так же как и локальные единицы, в общих чертах совпадали с генеалогическими группами мбунду. Совокупность нгунду оставалась стабильной на протяжении длительного времени, и каждый нгунду был связан со своей, точно определённой иши.

Однако каждый отдельно взятый мбунду передвигался с места на место согласно порядку, принятому в матрилинейных обществах, когда замужние женщины данного линиджа проводили весь период деторождения вдали от своих родичей, живя в деревнях своих мужей и воспитывая там детей, принадлежавших к их собственному линиджу. Девочки, родившись в деревнях отцовского линиджа, обычно оставались там до брака, а затем переходили к родичам мужа. Частые посещения деревни брата их матери позволяли им поддерживать контакты с их собственными нгунду и готовили их к возможному возвращению «домой», что случалось, если они больше не могли рожать детей, становились вдовами или разводились. Большинство женщин не жило в деревне собственного линиджа до самой старости. Мальчики возвращались в деревню своего нгунду значительно раньше сестёр. Они также росли среди сородичей отца, но по достижении половой зрелости обычно переходили к своим собственным родичам в деревню братьев матери, где и оставались до конца жизни, входя в ядро мужчин, связанных матрилинейными узами. Их жёны и дети (все — члены других нгунду) жили с ними в цветущую пору их жизни, но затем покидали их: женщины старели, дочери выходили замуж, а сыновья уходили жить к своим дядям. Такой порядок постоянного передвижения людей, с точки зрения генеалогических групп, означал, что члены каждого линиджа рождались и росли вдали от деревни своего линиджа, но по достижении определённого возраста возвращались в неё, причём мужчины возвращались раньше женщин".

Маразм абсолютизма.

Джеймс Скотт показывает, как работала система налогообложения в абсолютистской Франции XVII в. 

"Косвенные налоги — акцизы на соль и табак, пошлины, продажа лицензий, тоговля чинами и титулами — были излюбленными формами налогообложения; ими было легко управлять, они требовали немного (или вовсе не требовали) информации о владении землёй и доходе от неё. Освобождение от налогов дворянства и духовенства подразумевало, что большая часть земельной собственности вообще не облагалась налогами, бремя которых перекладывалось на состоятельных горожан, фермеров и крестьян. Общинная земля, хотя и была жизненно важным ресурсом для сельской бедноты, тоже не приносила никаких доходов.

Любому исследователю абсолютистского налогообложения бросается в глаза, сколь безумно изменчиво и несистематично оно было. Джеймс Коллинс обнаружил, что главный прямой земельный налог, taille, часто не платился вообще, никакое сообщество не отдавало больше трети того, что с него причиталось. В результате государство обычно полагалось на исключительные меры, чтобы восполнить нехватки дохода или оплатить новые расходы, особенно на военные кампании. Корона взыскивала «принудительные ссуды» в виде ренты и платы за отчуждение прав (rentes, droits alienes) в обмен на обязательства, которые она могла выполнить, а могла и не выполнять; она продавала должности и титулы (venalites d ’offices); она облагала налогами печи (fouages extraordinaires); и, что самое скверное, определяла войска на постой непосредственно в населённых пунктах, тем самым часто разрушая целые города. Постой войск как обычный способ финансового наказания соотносится с современными формами систематического налогообложения, как арест и четвертование потенциальных врагов короля (так поразительно описанные Мишелем Фуко в начале книги «Надзирать и карать») — с современными формами систематической изоляции преступников".

Какой удивительный маразм! У французского короля дворяне и духовенство имели львиную долю земельной собственности, и при этом не платили налоги, но с предпринимателей и фермеров драли три шкуры. И как при таком маразме не быть революции?! Она и случилась в 1789 году. Как говорится, терпение народа не безгранично. 

На примере абсолютистской Франции хорошо видно, что собой представляет государство. Это корпорация (или "междусобойчик") нобилей, часто при этом состоящих в близкородственных связях. Неразрешимая дилемма заключается в том, что корпорация всё время расширяется (за счёт, например, многочисленных любовниц нобилей и их детей, которых тоже надо пристроить где-нибудь на "тёплом месте"), однако "кормовая база" корпорации не безгранична.

Об идеальном государстве и примате культуры.

Автор текста — hyperboreus.

Каким должно быть идеальное государство? Этим вопросом человечество озабочено как минимум с эпохи Платона. Платон считал, что нужно максимально зарегулировать, обложить правилами и обязанностями граждан, чтоб не продохнуть, тогда будет порядок. Ему вторил Мор, автор "Утопии". В двадцатом веке мы убедились, что подобная зарегулированность, тотальная организация и контроль, абсолютизация государственных функций порождает непомерное зло: ленивых, пассивных людей-винтиков, не способных ни на что творческое и самостоятельное, потому опасных даже в индивидуальном состоянии, а тем более в коллективном.

Так каким должно быть подлинное, человечное государство? В идеале — никаким, то есть отсутствующим или минимальным.

Фактор, который способен организовать толпу людей в нормально функционирующее, развивающееся общество, давно известен — это культура и три её ипостаси: религия, искусство, философия. Именно культура наделяет человеческую жизнь смыслами, даёт ей оправдание и цель, занятие по душе да и, собственно, саму душу. Люди, исповедующие живой принцип культуры, преданные ему, способны организовать самостоятельно свою жизнь так, чтобы решались и вопросы быта, и прочие второстепенные вопросы, чему в истории было множество примеров (особенно в религиозных общинах).

Государство в подобной самоорганизации чувствует угрозу и конкуренцию, поэтому всеми силами стремится перехватить функции культуры, замкнуть их на себя, подменить живые ритуалы культуры искусственными государственными церемониями. Разумеется, всё, к чему оно прикасается, тут же искажается и деградирует, будь то государственная религия (церковь), государственное искусство (китч для масс), государственная философия (идеология). Живая же община низводится до животной массы, той самой, которая некогда и самоорганизовалась благодаря культуре. Тем самым государство по самой своей природе напрочь враждебно культуре и вообще человеку как таковому. Не может быть хорошего государства, ибо всё хорошее даёт только культура.

В связи с этим становится понятно и в чём неправ анархизм, если он выступает против государства ради политической самоорганизации людей. Никакая политическая организация, рождённая сиюминутными целями, решением временных, бытовых проблем, не даёт человеку экзистенциального удовлетворения, не наделяет его бытийными целями, следовательно, не способна быть ведущим началом, центром организации. Речь может идти только о культурном анархизме, самоорганизации культурой, в культуре и ради культуры. Всё остальное заведомо обречено.

Разумеется, культурное общество не создать по мановению руки. Бессмысленно загонять людей в культурный фаланстер хоть кнутом, хоть пряником. Подобно всякому живому организму, для культурного сначала должна быть подготовлена почва и сформировано зерно, которому затем надлежит медленно прорастать, прежде чем дать какие-то плоды. И на этом пути ожидает немало трудностей и неудач. И всё же труды будут вознаграждены. Когда-нибудь культурный анархист, глядя вокруг, уверенно скажет: Imperium delendum est, государство — ничто, культура — всё!

Источник

Инстинкт, государство и культура.

Есть ли кошачий бог или кошачья богиня? Поразмыслив, можно ответить утвердительно на этот вопрос: да, у кошек имеется своё кошачье божество.

У кошек есть инстинкт, и в этом смысле кошка всегда верна своему кошачьему "богу" (или "богине"); она не может выйти за рамки своего поведения, обусловленного животными инстиктами, и "беспредельничать".

У человека инстинктивное поведение заменено культурным поведением. Но это так лишь в теории, а на самом деле многие люди, отчалив от берегов животного инстинктивного поведения, так и не причалили к берегам сугубо человеческого, культурного поведения. И они болтаются в таком "межеумочном" положении, которое ярко и лаконично описал поэт Г. Р. Державин: "Я царь, — я раб, — я червь, — я бог!" 

Понятное дело, что если большинство людей в обществе ведут себя в соответствии с культурными нормами, то такому обществу вовсе не требуется государственная "надстройка". Самый простой и понятный пример общественной жизни без государственных "помочей" являют староверы; они вполне самодостаточны, и государство им требуется примерно так же, как собаке — пятая нога. 

Отсюда можно вывести правило: чем меньше культуры, тем больше государства. Государство со своим Уголовным Кодексом является заменителем культуры: УК заставляет некультурных людей соблюдать приличия в обществе, под страхом штрафов или тюремного заключения.

В государстве имеется Конституция, и, в принципе, Конституция, как Основной Закон, — это заменитель животных инстинктов. Законы вообще, и Основной Закон в частности, предназначены для того, чтобы люди не "беспредельничали". И в этом смысле закон для людей является тем же, чем инстинкт для животных. Можно сказать, что государство с его законами является "богом" современного общества. У кошек "бог" — это инстинкт, а у людей — государство. 

Когда у людей имеется государство-"бог", иные "боги" ему, в общем, и не требуются. 

Такое государство "скрепляет" людей подобно тому, как железные обручи скрепляют доски бочки. Беда лишь в том, что если государственные "обручи" по какой-либо причине ослабевают или исчезают вовсе, то "доски" рассыпаются в разные стороны. Потому что "доски" не умеют и не могут сами, самостоятельно собираться-формироваться в различные структуры. Нет у них навыков культурного поведения. И поэтому "доски", предоставленные самим себе, не знают, что делать, и ностальгируют по железным обручам, скреплявшим их в бочку.