Крис Найт в своей монографии "Blood Relations. Menstruation and the Origins of Culture" отмечает один очень интересный обычай традиционных обществ охотников и собирателей, согласно которому добытчик еды вкушает пищу лишь в самую последнюю очередь.
"Хьюго Рид в общих чертах писал об индейцах округа Лос-Анджелес, что у охотников, особенно у молодых, «были свои особые суеверия»: «Во время охоты они никогда не пробовали еды; а по возвращении не пробовали то, что сами убили, считая, что тот, кто ест свою дичь, вредит своим охотничьим способностям». Среди хуанено на юге правило, согласно которому охотник не должен есть свою дичь или рыбу, соблюдалось неукоснительно. «Нарушение этого правила вело к неудаче и, возможно, к болезни» (Kroeber). Эти индейцы фактически использовали особый глагол pi'xwaq, означающий «заболеть от поедания собственной добычи». Францисканский миссионер Боскана (1846) в самом начале осуждал подобные верования как «нелепые», отмечая, что «охотники на оленей никогда не могли употреблять в пищу оленину, добытую ими самими, а только ту, которую добыли другие, по той причине, что, если бы они это сделали, им бы больше не удалось добыть». Рыбаки придерживались той же точки зрения в отношении своей рыбы. «Но ещё более странным, — продолжал Боскана, — был обычай среди молодых людей, отправлявшихся в лес на поиски кроликов, белок, крыс или других животных. Им приходилось брать с собой товарища, потому что тот, кто убил дичь, не мог её есть – если же и ел, то через несколько дней начинал жаловаться на боли в конечностях и постепенно истощался. Поэтому двое отправлялись вместе, чтобы обменяться результатами своей вылазки. О южнокалифорнийском Луизефио Крёбер пишет, что когда человек убивал оленя или кроликов, он приносил их в лагерь: тогда люди ели мясо, но он сам не принимал участия. Если бы он съел мясо убитых им животных, даже совсем немного, он не смог бы убивать других.
В восточной части Западной пустыни (Австралия) «приготовление и распределение добычи полностью коллективны. Охотник никогда не готовит и не распределяет то, что поймал» (Гамильтон). Гулд, аналогично, описывая в целом аборигенов Западной пустыни, отмечает, что «отношения по разделу пищи слишком важны, чтобы быть оставленными на волю прихоти или сентиментов». Когда группа охотится на кенгуру или другое крупное животное, человек, который его убил, наделяется мясом последним, иногда получая только внутренности. Гулд отмечает, что, хотя на первый взгляд «эта система дележа кажется несправедливой по отношению к охотнику», такая несправедливость иллюзорна. Охотник вознаграждается (а) престижем, который создаёт его дар, и (б) собственным получением мяса, «когда, согласно тем же правилам, он забирает свою долю из чужой добычи». Во всём этом прослеживается ярко выраженная социалистическая, перераспределительная логика. Енгоян пишет о питджанджара, что наименее продуктивные индивиды – старики, старухи, кормящие матери, беременные женщины, маленькие дети – «всегда имеют доступ ко всему ассортименту продуктов», в то время как наиболее способные охотники игнорируются. Так, например, когда охотник добывает кенгуру и приносит его, то животное, после того как его приготовили, делится между всеми в соответствии с родственными связями, и самые старые мужчины получают лучшие части и т. д. Обычно вы обнаруживаете, что охотнику практически ничего не достаётся. Подобные правила, обеспечивающие перераспределение, были, по сути, почти наверняка универсальными в Австралии вплоть до контакта с европейцами.
.jpg)
