Вопрос, конечно, интересный.

"Было замечено, что набожные русские дуют на стакан (blow on the glass), чтобы нейтрализовать «сатанинское действие спиртных напитков»", - пишет Ernest Crawley в своей монографии "The Mystic Rose", со ссылкой на G. E. Erman, Travels in Siberia (1848), i. 416.

Хм, я, русский, за всю свою жизнь не наблюдал ничего подобного. Правда, я видел другое: мужчина, беря в руки рюмку водки, говорит — "подвинься, душа, а то оболью!" —  шумно выдыхает воздух и опрокидывает рюмку себе в рот.

В связи с этим возникает закономерный вопрос: сколько процентов из монографии Кроули являются превратно истолкованными обычаями жителей архаических обществ?

Сани в похоронном обряде.

Д. Н. Анучин в своей монографии "Сани, ладья и кони как принадлежности похоронного обряда" (Москва, 1890 г.) пишет:

"Употребление саней при похоронном обряде, не только зимою, но и летом, было делом обычным в до-Петровской Руси, особенно в княжеском и царском обиходе, о котором до нас дошло вообще гораздо более сведений, чем о частной, народной жизни.

Древнейшее свидетельство находится в летописи под 1015 годом. Рассказывая, под 15-м числом июля, о кончине великого князя Владимира, летописец говорит, что, несмотря на середину лета, тело великого князя везли на санях.  

Весьма интересные данные в этом отношении представляет Сильвестровский список Сказания о святых Борисе и Глебе, facsimile которого издано Русским Археологическим Обществом. Список этот интересен как своим текстом, так и своими миниатюрами, разъясняющими и пополняющими текст.

Перенесение в санях тела св. князя Бориса.

Перевезение в санях мощей св. Глеба в новую церковь.

В данном отношении вполне убедительно известие о погребении князя Михаила-Святополка, под 1113 годом. «Представился благоверный князь Михаил, зовомый Святополк, месяца апреля в 16 день, за Вышегородом, и привезоша его в лодьи Киеву и возложиша в сани ... и положиша в церкви святого Михаила». В середине апреля в Киеве уже никак не могло быть снега.

Вынос тела св. Петра, митрополита Московского. Копия с иконы в Успенском соборе.

Перевоз постели и приданого.

Г. В. Жирнова в своей монографии "Брак и свадьба русских горожан в прошлом и настоящем" рассказывает, как в XIX - начале XX века в купеческой среде небольших русских городов типа Ельца, после сватовства, смотрин и "сговора", приступали к перевозке приданого невесты в дом жениха. 

"Приданое перевозили женщины, которых возглавляла сваха-профессионалка или тётка невесты (предпочтительно — старшая сестра матери). Из мужчин к этому делу допускались только «мужики-ломовики», нанятые для переноски тяжёлых вещей. Перевозили приданое обязательно на пяти крытых подводах. Этот поезд называли «постельным». В первой подводе везли икону и самовар, около которого сидел мальчик—«блюдник» и держал в руках поднос с огромной головкой сахара, украшенной лентой, и пачкой чая, завёрнутой в шёлк; во второй подводе везли серебряную с позолотой солонку, которую держала в руках крёстная мать, и фарфоровую посуду; третья подвода предназначалась только для перевозки постели невесты (пуховой перины, двух стёганых атласных одеял, двух летних одеял, четырёх подушек больших, четырёх маленьких, шести простыней, шести пододеяльников, двух праздничных занавесок к кровати и т. д.). На чётвертую укладывали плюшевый ковёр и мебель. Наконец, в пятой повозке ехала тётка невесты, а иногда и мать, которая везла роспись приданого. Там же сидела сваха, державшая в руках живую индюшку, украшенную ленточками и чепчиками.

Встречала приданое мать жениха или его старшая сестра (обязательно замужняя). Той, которая встречала постельный поезд, полагалось дарить материю на платье, а сваха вручала ряженую индюшку. Случалось, что мать жениха принимала приданое строго по росписи, проверяя каждую вещь. «Парадную постель», как правило, стелила для молодых тётка или сваха. В средних слоях купечества, так же как и у жителей городских окраин и слобод, существовал обычай класть под перину яйцо (варёное или деревянное расписное), «чтобы у молодых детки родились». Прятала его туда тётка жениха или сваха, в зависимости от того, кто из них стелил постель молодым. Яйцо находилось под периной новобрачных три ночи, т. е. тот срок, во время которого, как считалось, невеста «теряла девичью чистоту» [1]. Только на четвёртый день молодая могла убрать его оттуда. Деревянное яйцо она заворачивала в венчальную рубашку и хранила среди своих вещей, а варёное — рубила на мелкие кусочки и кормила домашнюю птицу.

Почти как Дюймовочка.

В русских деревнях и сёлах Европейской России XIX века свадьбы начинали играть с Покрова дня (1 октября по ст. ст.), т. е. когда были завершены все основные сельскохозяйственные работы, собран и определён размер урожая. Последнее в крестьянской среде играло важную роль. Если семья собрала плохой урожай, то нередко отказывались от предполагаемой свадьбы, так как не было хлеба, чтобы «кормить лишний рот». Иногда приходили и к компромиссному решению. Невеста приносила в дом жениха вместе с приданым какое-то количество зерна и зимой ела, как говорили, «свой хлеб» [Г. В. Жирнова. Брак и свадьба русских горожан в прошлом и настоящем (по материалам городов средней полосы РСФСР). - М., "Наука", 1980. С. 27].

Девицы деревни Пашки и Екатериновка Гнездиловской волости Ельнинского уезда Смоленской губ.

Умыкание невест как пережиток "волчьей" мифологии.

М. Ковалевский, ссылаясь на монографию проф. Сумцова (Сумцовъ, О свадебныхъ обрядахъ, Харьковъ, 1881 года, стр. 9—21), приводит ряд свадебных действий, в которых, по его мнению, можно видеть пережитки некогда практиковавшегося у славян умыкания невест.

Передъ воротами дома невѣсты устраиваются искусственныя преграды, препятствующія свободному въѣзду во дворъ жениха и его поѣзжанъ. «Въ наше время, говоритъ г. Сумцовъ, это весёлый, забавный обрядъ, не болѣе; въ прежнее время — дѣйствительная мѣра предосторожности отъ набѣга жениха-хищника». Въ свадебной пѣснѣ Тульской губерніи невѣста проситъ своихъ братьевъ:

Замечите дубьёмъ поле,

Застружите стругомъ рѣку,

Защитите щитомъ ворота,

Не пускайте войны на дворъ,

Не отдавайте въ полонъ.

Запираніе воротъ во дворѣ невѣсты передъ прибытіемъ въ него жениха и его поѣзжанъ доселѣ практикуется въ Костромской, Орловской, Пензенской, Вологодской, Курской, Тверской, Тульской, Рязанской, Псковской и Архангельской губерніяхъ, а также на протяженіи всей Малороссіи.

Въ Пермской губерніи отецъ стрѣляетъ изъ ружья по поѣзду жениха холостымъ зарядомъ. Въ поморскихъ сёлахъ Архангельской губ. свадебный поѣздъ встрѣчаютъ выстрѣлами изъ оконъ домовъ. Въ Галиціи, когда въ день свадьбы женихъ подходитъ къ невѣстѣ, брать еѣ размахиваетъ деревянной саблей, при чёмъ дѣвушки поютъ:

«Сѣчи, рубай, сестры не давай!....

Вооружённымъ также отрядомъ является поѣздъ жениха, ѣдущаго за невѣстой. Въ западной Россіи самые бѣдные поселяне считаютъ долгомъ сопровождать жениха не иначе, какъ верхомъ, не рѣдко съ оружіемъ. Одинаково у Бѣлоруссовъ, какъ и у Великороссовъ — дружка жениха вооружается плетью и хлещетъ ею лавки и стѣны въ домѣ невѣсты. Ею же выгоняетъ онъ ея гостей изъ за стола, послѣ чего за послѣдній садятся гости жениха.

Конопля и опричнина.

Александр Эткинд в своей монографии "Природа зла. Сырьё и государство" говорит, что "со времён Шёлкового пути и до появления нефти и пластика торгово-промышленный капитализм большей частью состоял в изготовлении волокон и торговле тканями. Военно-налоговые государства XVIII века были волоконными государствами; более всего они зависели от шерсти и хлопка, по-разному осуществляя арбитраж между ними, но их судьбы определялись также коноплёй, льном и шёлком".

Оказывается, "волоконные государства" использовали женский труд и наживались на нём, производя "профит" из "гешефта". Дело в том, что "обработка волокон — прядение, ткачество, крой — требует повторения множества одинаковых, последовательных движений. В давней истории создание и обработка волокон были преимущественно женским делом".

Я обратил внимание на коноплю, потому что, во-первых, "выделка" конопли представляет собой самый долгий и трудоёмкий процесс, и, во-вторых, этой работой в основном занимались женщины и дети, проживавшие на Русском Севере.

"Из конопли делается пенька, а из неё — верёвки, мешки, канаты. Пенька — самое крепкое из натуральных волокон; её уникальное свойство в том, что пенька не страдает от морской воды.

Русская конопля считалась самой прочной и надежной. Силезский лён был тоньше русского, и это качество ценилось в белье и одежде. Но паруса из русского льна ценились выше всех, как и канаты из русской конопли. Секрет заключался в длительном, трудоёмком процессе первичной обработки конопли.

"Шестерёнки" до-государственного механизма.

Я много раз слышал о том, что раньше в русских деревнях не запирали двери домов на замок. Обычно объясняют это бедностью крестьянской жизни, граничащей с нищетой. Типа, взять было нечего в тех убогих хижинах. Ну да, в середине 1970-х годов я был в доме своей бабушки по материнской линии, и хорошо помню соломенную крышу, земляные полы и сундук как чуть ли не единственный предмет мебели.

Но существует и другое объяснение отсутствия воровства в старой русской деревне:

НАРОДНАЯ РАСПРАВА НАД ВОРОМ В ДЕРЕВЕНСКОМ БЫТУ

(ПО МАТЕРИАЛАМ КАЗАНСКОЙ ГУБЕРНИИ, 1870-е гг.)

В среде крестьян Чистопольского уезда Казанской губернии существует обычай самовольно наказывать воров и других преступников и лишь после этой расправы передавать их в руки правосудия. В исполнении такого наказания принимают участие не только потерпевшие от преступления, но и другие крестьяне и даже сельские власти. Самосуд производится таким образом:

Виновный в воровстве, если он пойман на месте преступления, обыкновенно выводится на середину улицы. Здесь ему вешают на шею украденные вещи, даже мелкий скот, как например, телят, поросят, овец (конечно по одной штуке) и в таком виде ведут по улице, причём каждый из толпы, составляющей иногда до 50 человек, имеет право наносить виновному удары по какой угодно части тела. Преимущественно бьют по шее сзади, так что неизвестно - кто бьёт вора. Ведут виновного тихо, чтобы, как говорят крестьяне, посрамить его при всём честном народе, чтобы все знали вора. Когда виновный от ударов ослабевает, то начинает просить своих судей о пощаде, но жалобы его бывают напрасны, пока процессия не пройдёт по всей улице. Стоящая на улице толпа поощряет бьющих. «Хорошенько его мошенника. Так его, так!» … Наконец, виновный, выбившись из сил, падает. Двое из судей берут его под руки и еле живого тащат на себе далее, по-прежнему представляя для побоев.

Мужчины. Квёлый народец с кучкой долгожителей.

Виген Артаваздович Геодакян говорит (Два пола. Зачем и почему? Эволюционная теория пола — Москва, 2012), что мужская смертность всё время превышает женскую и более высокая смертность мужчин наблюдается почти от всех болезней, за немногими исключениями (коклюш, кариес, некоторые гонококковые инфекции и др. Мужчины имеют также более высокую смертность как от преднамеренных так и от непреднамеренных повреждений в результате более рискованного поведения, агрессии и предпочтения опасных профессий (полицейские, пожарники, солдаты и др.) [1].

Но тут есть один удивительный нюанс. Несмотря на то, что средняя длительность жизни больше у женщин, “чемпионы”-долгожители — мужчины. Например, в центральной части Южного Закавказья в 40-х годах прошлого века из 15 долгожителей в возрасте 110–140 лет было 14 мужчин. В Абхазии в 20-х годах XX века все верхние ступени возрастной лестницы также занимали мужчины. Странно также, что феномен долгожительства встречается в популяциях, живущих отнюдь не в оптимальных условиях.

И тут я вспомнил про фотографию, сделанную в 1912 году, на 100-летнем юбилее Бородинской битвы, с живыми участниками этой битвы. Поразительно то, что это обыкновенные русские мужики.

Русские аборигены.

Маршалл Салинз в своей монографии "Экономика каменного века" (М.: ОГИ, 1999) на стр. 36 приводит таблицу дневного сна из двухнедельного наблюдения за группой австралийских аборигенов.

Как видно из таблицы, практически ежедневно аборигены спали в дневное время, - иногда урывками, иногда по 2-3 часа, а иногда и большую часть дня.

В связи с этим вспоминается утверждение английского путешественника Джерома Горсея о Московии конца XVI века как о Сонном царстве. Традицию послеобеденного сна соблюдали и цари, и монахи, и лавочники, и крестьяне, и мещане. Между прочим, Лжедмитрия разоблачили именно из-за того, что он не имел привычки дневного сна; самозванец не почивал после трапезы, как прежние цари.

Если рассматривать дневной сон как один из определяющих признаков "золотого века", то лучи этого века светили над головами русских крестьян вплоть до Нового времени.

«И пусть весь мир подождёт…»

Русские "кариатиды".

Фрагмент из  заключительной главы книги Стивена Грэма (1884—1975) «Неведомая Россия». Перевод выполнен по изданию: Stephen Graham. Undiscovered Russia. L.; N. Y.: John Lane The Bodley Head, 1912. P. 326—332.

"В лесной деревушке я увидел юную паломницу, умершую по дороге в Соловецкий монастырь. Она была чудесным цветком, чистым и святым, выросшим там, где никто не ценил её красоту. Она вышла на свет из потаённых земных глубин человечества. Увяла и вернулась во тьму. Природа равнодушна к её смерти, и Россия не оплакивает её.

В России много таких женщин. Они расцветают и вянут, однако новые расцветают тут же, как цветы на обочинах жизненной дороги. В них сила русского народа, душа его красоты. Рождаются они в семьях бедняков. Их воспитывают могучие женщины; могучие мужчины едва их замечают. С ранних лет они привыкают к нужде; работают дома и в поле, кормят коров, качают люльки, рубят дрова, пекут хлеб, собирают урожай; много раз на дню обращаются к Богу с молитвами; отправляются в дальние паломничества; выйдя замуж, рожают крепких детей, вновь уходят на богомолье, а потом наступает день, когда они умирают. В течение всей своей жизни они ни на миг не забывают о Боге, ничем себя не пятнают, зло не может ввести их в соблазн. Просто и спокойно живут эти женщины, чьи глаза излучают свет, ибо сердца их целомудренны. Благодаря им крестьянин силен и счастлив. Благодаря им сильна Россия. Благодаря им солнце светит ясно и поют птицы. Благодаря их святости мужчинам отпускаются грехи мирской жизни" (Источник).

Хорошая иллюстрация к тому, о чём я говорю непрестанно: мир держится на жертве. Точнее говоря, на самопожертвовании. В данном случае, на женском самопожертвовании. Не станет этого ежедневного жертвоприношения — и деревни запустеют, и поля зарастут бурьяном, и ничего не сможет сделать ни бюрократия, ни армия... 

O tempora, o mores!

В. Ю. Иващенко в статье "Проблемы европеизации частного быта: семейные отношения и домохозяйство в профессорской среде Харькова в начале XIX в." сообщает:

"В России XVIII - начала XIX вв. браки часто носили добровольно-принудительный характер и даже у дворянства доминировала деловая установка на брак. Не было здесь исключением и учёное сословие. Хотя до войны 1812 г. харьковская профессура была вполне довольна выплачиваемым им жалованьем, многие университетские деятели стремились укрепить своё положение удачной женитьбой. Кстати, особенно в этом преуспели иностранные профессора. <...> Профессор Я. Я. Белен-де-Баллю, имевший многочисленное семейство - пятерых сыновей и трёх дочерей - выдал одну из них замуж за учителя рисования Я. Н. Матеса. Этот брак сулил его 14-летней дочери Аспазии безбедное будущее: она получила 2000 руб. приданого и ежегодную ренту до уплаты его в 200 руб.; в свою очередь, 28-летний жених, который, кроме жалованья, имел солидную клиентуру из желающих брать частные уроки рисования, делал её наследницей всего движимого и недвижимого имущества". 

Кошмар! Дурдом! Девочке всего лишь 14 лет, а её замуж выдают! И это не в какой-то тёмной, забитой крестьянской семье, а в среде харьковской профессуры!

Но, может быть, это был единичный случай, исключение из правила? Да нет, Аркадий Красильщиков в статье "Пушкин, Онегин и педофилия" приводит и другие подобные случаи. Оказывется, 200 лет назад, в начале XIX века, в России царили совсем другие нравы.

"Юрий Лотман, знаменитый литературовед, в комментариях к роману писал: «Ранние браки, бывшие в крестьянском быту нормой, в конце XVIII века нередки были и для не затронутого европеизацией провинциального дворянского быта. А. Лабзина, знакомая поэта Хераскова, была выдана замуж, едва ей минуло 13 лет. Мать Гоголя обвенчали в 14. Однако время первых увлечений молодой читательницы романов начинались значительно раньше. И окружающие мужчины смотрели на молодую дворянку как на женщину уже в том возрасте, в котором последующие поколения увидали бы в ней лишь ребёнка. 23-летний поэт Жуковский влюбился в Машу Протасову, когда ей было 12. Герой «Горя от ума» Чацкий влюбился в Софью, когда ей было 12 – 14 лет»."

Есть женщины в русских селеньях...

С чего начинается родина? — С русской печки.

Александра Баркова пишет:

"Итак, место-обиталище домового – печь, за печкой, под печью и так далее. Как мы с вами прекрасно знаем, печь, очаг – это место контактов с потусторонним миром, это место контакта с миром предков, и печь связывается и с ушедшими, и с ещё не рождёнными, и с младенцами, потому что под печью хранили, например, молочные зубы детей или же первые срезанные детские волосики, так вот домовой тоже там обитает.

Следующий любопытный момент – то, что мы неоднократно записывали от наших информантов в фольклорных экспедициях, – это то, что домовой может быть на одно лицо с хозяином дома и, независимо от его внешности, домовой может ночью прийти, как выражались наши бабушки, давить хозяйку. Это не соитие, это ощущение навалившейся тяжести. И она может определить, что это ни в коем случае не её муж, а вовсе даже домовой, потому что у него руки в меху, то есть он обладает этой самой волосатостью, которая является признаком потустороннего существа [1].

Следующий момент – это то, что изображения домовых в своё время создавались у разных славянских племён, и там, где они зафиксированы, они представляли собою столбик с головой бородатого мужчины в верхней части. На удивление, такие изображения схожи с греческими гермами, и поскольку и образ домовых является своеобразной трансформацией культа предков, и, собственно говоря, греческие гермы связаны точно так же с культом предков (с Гермесом как представителем душ умерших, он связан с богом дорог, но это дороги, ведущие в том числе и в мир мёртвых), то действительно сходство изображений домовых с гермами весьма и весьма значительно.

Далее. Такие изображения могли называться «чуры». Собственно, слово «чур» – это восточнославянский вариант слова, которое нам известно больше в форме церковнославянской и с приставкой – я имею в виду слово «пращур». Пращур – это далёкий предок. Есть отец, дед, прадед, а что дальше прадеда? А дальше – пращуры, то есть предки. Собственно говоря, «пращур» и означает «предок», и как раз, кстати, как нам говорил академик Толстой, корень этого слова восходит к корню «кур», означающему просто-напросто «фаллос» [2]. Связь культа предков с фаллическим культом и плодородием много где отмечена, и славяне в этом смысле – не исключение. Отсюда и выражение «чур меня», то есть буквально призыв к предку «охрани меня», «обереги меня», и, кстати, поскольку этимологически это опять же имеет и непристойное значение, то непристойность считалась очень мощным оберегом от нечисти. Нечисть боится мата и поэтому в случае прогоняется им".

Николай Бердяев о русском народе.

Николай Бердяев написал в 1923 году в Берлине этюд "Новое Средневековье". Приведу здесь один пассаж их этого этюда.

"Русский народ не может создать срединного гуманистического царства, он не хочет правового государства в европейском смысле этого слова. Это - аполитический народ по строению своего духа, он устремлён к концу истории, к осуществлению Царства Божьего. Он хочет или Царства Божьего, братства во Христе, или товарищества в антихристе, царства князя мира сего".

И ещё немного: "Она [Россия] скорее родит антихриста, чем гуманистическую демократию и нейтральную гуманистическую культуру".

Ну да, демократия не является "общим делом" русского народа, - это заметно. Несколько лет назад прочитал я объявление на автобусной остановке: какой-то приезжий казак с Дальнего Востока, с Амура, собирал местных мужиков на сход, чтобы организовать казачий "круг". Так никто ведь не пришёл. Дескать, не желаем мы заниматься самоуправлением, пусть нами правит Царь-Государь. Попадётся добрый Царь - и слава Богу, попадётся "грозный" Царь - терпеть будем его самодурства.

"Матриархат" в семьях ямщиков.

Юлия Кириенко отмечает интересную особенность ямщиков Тобольской губернии: так как глава семьи часто отсутствовал дома, реальной головой семьи, полноправной хозяйкой дома была женщина - бабушка или жена. Матриархат в отдельно взятом сословии .

Источник. 

Образ "идеальной женщины" времени А. С. Пушкина.

О. И. Лисицына в статье "Аскриптивные черты российской дворянки: конструирование идеальной жены и матери (конец XVIII – середина XIX в.)" затрагивает тему воспитания российских девочек-дворянок в конце XVIII – первой половине XIX в.

"Несмотря на «секуляризацию общественного сознания» [1], православие в конце XVIII – середине XIX в. продолжало оставаться значимой частью мировоззрения российского нобилитета. Конечно, в ситуации повсеместного господства православной идеологии набор первых прививаемых дворянской девочке качеств был выдержан в духе христианских добродетелей, определяемых в терминах «благочестия» [2], «совершеннаго исполнения правил евангельских» [3]. Дворянке в первую очередь прививались такие качества как «терпение», «покорность», «смирение». Очевидно, развитие у неё данных качеств осуществлялось с целью последующего сглаживания «острых углов» в отношениях между чуждыми, по большому счёту, друг другу супругами и, соответственно, укрепления семьи. Приводимые в текстах описания «счастливой» семейной жизни наглядно демонстрируют, какие именно свойства женской личности оказывались при этом наиболее значимыми: «Наталия Ивановна и Василий Иванович… любили друг друга и были счастливы, хотя он и разорялся от карт, но жена всё ему прощала» [4]; «одна из этой семьи не делала замечаний мужу из деликатности даже тогда, когда он смелыми оборотами доводил семью до разорения…» [5]. Как видим, женские смирение и терпение, облекаясь в форму сугубо светского, «этикетного» понятия «деликатность», трактуются практически как основной залог семейного счастья.

«Повиновение» и «покорность» также достаточно часто фигурируют в текстах – обычно в контексте описания воспитательных стратегий взрослых в отношении юной дворянки: «Наталья Александровна с заплаканными глазами крестила и целовала Нюту... Что она внушала ей, я не слыхала, но, конечно, не протест и борьбу с деспотизмом родительской власти, а, вероятно, на разные лады давала лишь советы покорности и смирения…», но родительская власть трансформируется для неё после брака во власть супруга – тем более что в рамках подчинения первой она, как правило, и «даёт согласие» на брак. Так, «ты уж не от меня будешь зависеть, а от мужа и от свекрови, которым ты должна беспредельным повиновением и истинною любовью. Уж ты не от меня будешь принимать приказания, а от них» [6] – наставляет 13-летнюю А.Е. Лабзину мать.

Матёрая природа порождает матриархат (сильных женщин).

Просматривая ленту друзей, я обратил своё внимание на нижеследующее сообщение:

"В большинстве общин был патриархальный уклад, но у саамов Кольского полуострова был матриархат: считалось, что у женщины более сильная душа. Она решала все бытовые и общественные вопросы, имела бойкий нрав, у нее могло быть несколько мужей. В отличие от других племен, женщины могли быть и шаманами — нойдами" (Источник).

И немного дальше мне встретилось похожее сообщение:

"... город Кола – исторический центр Кольского полуострова. <...> Кола исторически была территорией матриархата, т. к. колянки выделялись среди жительниц крайнего Севера своей энергичностью и самостоятельностью. Писатель С. В. Максимов отмечал: «Тамошние женки так умудрились и освоились, что любая удачлива в рыбачестве, неустрашима и ловка в управлении рулём и парусом на морских промыслах». Многие сами руководили хозяйством, ходили на своих судах по торговым делам в Норвегию" (Источник).

Вот она, матриархальная Арктида! Не умственно-спекулятивная Арктогея Германа Вирта, а вполне реальная и осязаемая, находящаяся в историческом и этно-культурном контексте. Тут надо ещё отметить, что поморы были выходцами из Великого Новгорода, а средневековый Новгород, по сравнению с ордынской Москвой, отличался демократичностью и женским равноправием.
 

Зимние радости.

 

                               Зимние радости в картинах художника Федота Сычкова

Крестьянские домики на картине похожи на южнорусские - откуда-нибудь из Курской или Воронежской области. 

О семейном бюджете русских крестьян.

Автор Фотоблога №1005001 говорит, что в среднестатистической крестьянской семье Средней полосы России конца XIX века, не смотря на небогатый, если не сказать аскетичный уклад жизни, бюджет был абсолютно раздельный. И он приводит цитату из книги Ольги Семёновой-Тян-Шанской "Жизнь «Ивана». Очерки из быта крестьян одной из черноземных губерний". Под именем "Иван" она описывает некий собирательный образ простого русского крестьянина с самого рождения и до cмepти.

Бюджет у мужа и жены в семье был раздельный. Мужу принадлежала вся усадьба, хлеб, лошади, свиньи, весь инвентарь. Жене - посуда, одежда, лён, куры, корова. Овцы - общее имущество, но бывали овцы "собинки" - частное имущество бабы, которое после её смepтu переходило дочери.

Крестьянская семья в праздничных нарядах. Русские. Рязанская губерния. Касимовский уезд. Фотограф Машечкин В.М. 1910 г.

Что принадлежит мужчине и что он приносит в дом

Мужнина вся усадьба, хлеб, лошади, овцы, весь полевой инвентарь. Муж строит на свои деньги избу, двор, амбар, ригу, покупает лошадь и другую скотину, телегу и прочее. Он покупает и хлеб, крупу, говядину, капусту, соль, керосин («газ»), солому для отопления. Мужик плетёт лапти на всю семью. Вьёт все верёвки. Валенки на всю семью доставляет мужик.

Русские гимназистки

 

"Гимназистки румяные,

От мороза чуть пьяные..."