Кувада.

Evelyn Reed говорит, что главная особенность кувады — подражание мужчиной женщине в родах; поэтому этот ритуал иногда называют «мужским родовым ритуалом». Как обычно описывается, жена сразу после родов занимается своими повседневными делами без дальнейших промедлений. Но муж уединяется в своём гамаке или постели, «лёжа» некоторое время. С ним обращаются как с инвалидом и подвергают строгим табу и правилам избегания. Ему категорически запрещается заниматься какой-либо работой, он не должен участвовать в действиях, сопряжённых с кровопролитием, таких как охота, и не может прикасаться к какому-либо оружию. Ему особенно запрещается есть мясную пищу. Он проходит период полного голодания, от которого постепенно освобождается, получая слабую кашу или пюре, обычно даваемые младенцам. Старые женщины заботятся о его нуждах, следят за соблюдением им табу и помогают ему поправиться.

Чаппи и Кун, цитируя Беатрис Блэквуд, описывают куваду среди народа бука на Соломоновых островах: «В этот период отец ни в коем случае не должен носить или поднимать тяжёлый предмет, а также прикасаться к ножу, топору или любому острому инструменту. Считается, что если он это сделает, ребёнок пострадает» (Principles of Anthropology, p. 489). 

Если ребёнок впоследствии умирает, в его смерти обвиняют отца, который, видимо, не соблюдал достаточно строгий пост и не лежал долго в постели. 

Считается, что это явление связано с переходом от матрилинейной к патрилинейной основе общества. По мнению Бахофена, кувада была индикатором установления отношений между отцом и ребёнком в процессе перехода от материнского права к отцовскому. Эту точку зрения поддерживали и другие, в том числе Тайлор, который считал, что кувада — это не что иное, как «сам знак и свидетельство этой огромной перемены». Он также отмечал, что благодаря ритуалу муж становился «второй матерью».

Длительное уединение отца, сопряжённое со строгим постом, имело все признаки традиционной инициации. Инициация давала отцу материнские права на ребёнка. Он мог заявить, что "выстрадал" этого ребёнка в муках голода и уединения. После завершения испытаний и ритуалов мы узнаём, что «новый отец становится одним из тех, кто успешно родил ребёнка» (Margaret Mead. Sex and Temperament, pp. 33-36). Таким образом, по сути, социальный акт, превращающий мужчину в отца ребёнка, состоял в подражании матери в родах ребёнка, а затем в становлении «второй матерью» в заботе о ребёнке и его защите.

Кувада позволяла мужу тесно общаться с ребёнком жены, держать его на руках, воспитывать и заботиться о нём. По-видимому, это право первоначально было ограничено мальчиками. Таким образом, два мужчины, ранее принадлежавшие к разным и враждебным общинам, разделённые «наследственной враждой», соединились как отец и сын — или, точнее, как муж-мать и сын.

Кувада свидетельствует о том, что отец вошёл в историю не как биологический отец ребёнка, а посредством ритуала, дающего ему социальное признание как отцу. Как отмечает Риверс, «семья, к которой принадлежит ребёнок, определяется не физиологическим актом рождения, а выполнением какого-либо социального акта».

В книге «Сексуальная жизнь дикарей» Малиновский приводит иллюстрацию этого из своих исследований жителей островов Тробрианд:

"Мы уже видели, что муж принимает полное участие в заботе о детях. Он будет ласкать и носить младенца, мыть и чистить его, а также давать ему пюреобразную растительную пищу, которую малыш получает в дополнение к материнскому молоку почти с рождения. Фактически, кормление младенца грудью на руках или держание его на коленях, что описывается местным словом kopo'i, — это особая роль и обязанность отца (tama)... Кроме того, если кто-то спросит, почему у детей должны быть обязанности по отношению к отцу, который является для них «чужим», ответ всегда будет: «из-за кормления (pela kopo 'i)», «потому что его руки испачканы детскими экскрементами и мочой»... (pp. 20-21)". 

В предыдущей записи говорилось о том, что патриархальные отношения начинались с "размыва" твердыни матрилокальных браков, с недостаточно чёткого и последовательного выбора места проживания супругов. 

Кувада же явилась "размыванием" материнского права; теперь уже и отец мог заявить о своих правах на ребёнка. 

Кстати, здесь снова приходит на ум женственный образ Зевса. Один из рельефов из Миласы изображает безбородого Зевса с капором (calathos) на голове, с ожерельем, двойным топором в одной руке и скипетром в другой, с четырьмя рядами женских грудей и ногами, стянутыми сетчатым одеянием.

Zeus Labraundos The Walters Art Museum

Слева - крито-минойский сосуд, в центре - Зевс Лабрандей, справа - Артемида Эфесская

Зевс Лабрандей из Аркадии, с ожерельем, в хитоне и гиматии, с двойным топором в правой руке и с копьём в левой; из-под хитона видны шесть выпуклостей, напоминающих женские груди. 

Культ Зевса Лабрандея демонстрирует переход от матриархальных к патриархальным представлениям: изначально лабрис был атрибутом минойской Великой богини, но позже стал атрибутом верховного мужского божества — Зевса.

Здесь возникает закономерный вопрос: а не являлся ли этот образ Зевса специальным "кувадным" фетишем (или иконой, если угодно) тех мужчин, которые симулировали роды и притворялись матерями?