Кувада.

Evelyn Reed говорит, что главная особенность кувады — подражание мужчиной женщине в родах; поэтому этот ритуал иногда называют «мужским родовым ритуалом». Как обычно описывается, жена сразу после родов занимается своими повседневными делами без дальнейших промедлений. Но муж уединяется в своём гамаке или постели, «лёжа» некоторое время. С ним обращаются как с инвалидом и подвергают строгим табу и правилам избегания. Ему категорически запрещается заниматься какой-либо работой, он не должен участвовать в действиях, сопряжённых с кровопролитием, таких как охота, и не может прикасаться к какому-либо оружию. Ему особенно запрещается есть мясную пищу. Он проходит период полного голодания, от которого постепенно освобождается, получая слабую кашу или пюре, обычно даваемые младенцам. Старые женщины заботятся о его нуждах, следят за соблюдением им табу и помогают ему поправиться.

Чаппи и Кун, цитируя Беатрис Блэквуд, описывают куваду среди народа бука на Соломоновых островах: «В этот период отец ни в коем случае не должен носить или поднимать тяжёлый предмет, а также прикасаться к ножу, топору или любому острому инструменту. Считается, что если он это сделает, ребёнок пострадает» (Principles of Anthropology, p. 489). 

Если ребёнок впоследствии умирает, в его смерти обвиняют отца, который, видимо, не соблюдал достаточно строгий пост и не лежал долго в постели. У. И. Томас цитирует отчёт Манинга, колониального судьи в Новой Зеландии, в котором ребёнок упал в огонь и чуть не сгорел заживо. «Отца немедленно ограбили до такой степени, что он почти остался без средств к существованию; рыболовные сети, каноэ, свиньи, провизия — всё пропало; и вдобавок хорошенько избили дубинкой…» (Primitive Behavior, p. 572).

Считается, что это явление связано с переходом от матрилинейной к патрилинейной основе общества. По мнению Бахофена, кувада была индикатором установления отношений между отцом и ребёнком в процессе перехода от материнского права к отцовскому. Эту точку зрения поддерживали и другие, в том числе Тайлор, который считал, что кувада — это не что иное, как «сам знак и свидетельство этой огромной перемены». Он также отмечал, что благодаря ритуалу муж становился «второй матерью».

Длительное уединение отца, сопряжённое со строгим постом, имело все признаки традиционной инициации. Инициация давала отцу материнские права на ребёнка. Он мог заявить, что "выстрадал" этого ребёнка в муках голода и уединения. После завершения испытаний и ритуалов мы узнаём, что «новый отец становится одним из тех, кто успешно родил ребёнка» (Margaret Mead. Sex and Temperament, pp. 33-36). Таким образом, по сути, социальный акт, превращающий мужчину в отца ребёнка, состоял в подражании матери в родах ребёнка, а затем в становлении «второй матерью» в заботе о ребёнке и его защите.

О менструальном табу.

Evelyn Reed связывает менструальное табу с древнейшим обычаем родов в уединении. 

"Разделение самок и самцов во время родов имеет очень долгую историю; оно существовало задолго до появления человека. Самка млекопитающего находит подходящее укромное место или убежище, где она уединяется во время родов и кормления грудью.

Если взрослый самец её вида случайно приблизится, мать оттолкнёт его так же, как она отгоняет любое другое животное, которое может причинить вред её детёнышу.

Эта модель поведения самок сохранилась и в раннем человеческом мире, где инстинктивная реакция самки была заменена сформулированным правилом избегания.

Бриффо пишет:

"Отталкивание самца самкой представляет собой единственный аналог «запрета» среди животных. ... Только на человеческом уровне, посредством языка, этот запрет смог приобрести статус признанного принципа, табу. И если я прав, полагая, что в самых ранних человеческих группах влияние и авторитет женщины были первостепенными, то этот порядок запретов неизбежно должен был быть одним из первых, или, скорее, самым первым, вступившим в силу" (The Mothers, vol. II, p. 365).

Меня немного шокирует привязка самого древнего табу человечества к до-человеческой эпохе, ко времени приматов. Я, конечно, понимаю, что Традиция уходит корнями в доисторические времена, но я даже не представлял себе, насколько глубоки корни...

В принципе всё верно: недавно в записи "Штирлиц в юбке, или Патрилокальный брак у манси" как раз говорилось о том, что в архаических обществах роды могут происходить в менструальной хижине. Там есть фото "маленького дома" (мань кол), куда женщина уходила на время менструаций и родов. Примечательно, что мужу был запрещён вход внутрь "маленького дома"; хотя он мог разговаривать с женой, оставаясь при этом снаружи.

Где умножается опасность, там преизобилует благодать.

"Среди овагереро и сама женщина во время родов, и особая хижина, в которой она находится, являются зера, священными", - пишет Ernest Crawley в своей монографии "The Mystic Rose", со ссылкой на E. Dannert, “Customs of the Ovaherero at the Birth of a Child,” Folk-Lore Journal (Cape Town, 1880), ii. 63.

С другой стороны, "на Филиппинских островах есть злой дух, вызывающий мучительные роды. Его следует распознавать по голосу, и, услышав его, муж запирает дом, закрывая все щели, и всю ночь ходит с мечом, нанося удары и отбивая их. Утром он заслуженно отдыхает, потому что «спас свою жену». В Армении мужчины стреляют из ружей в воздух, надеясь таким образом отогнать злых духов, которые роятся над роженицей".

Почему рожающая женщина становится священной, может быть даже святой? Потому что она в это время подвергается смертельной опасности. Потому что во время родов она ближе к смерти (а значит и к потустороннему, загробному миру), чем в обычное время жизни. И как здесь не вспомнить про крито-минойский лабрис, священный знак, который изображается на сценах, где "пахнет" смертью?!

"Девочки Чиригуано постятся в период полового созревания и уединяются, в то время как женщины бьют палками по полу и стенам, чтобы найти и отогнать «змею, которая ранила девочку». Сиамцы, которые воображают, что злые духи роятся в воздухе, верят, что они наслаждаются первыми плодами их девочек и что они вызывают «рану», которая обновляется каждый месяц".

Здесь говорится о "мудрой ране", которую наносит девочкам змея. Я же неоднократно говорил о "лунном быке", наносящим рану своим рогом. В принципе, бык и змей взаимозаменяемы, и в изобразительном искусстве архаических обществ мы часто видим рогатых змей.

К реконструкции образа Большой Медведицы.

Мария Гимбутас говорит, что лингвистические данные указывают на связь медведицы с вынашиванием и рождением детей. При этом она указывает на древнеевропейский корень bher-. Германское *beran означает «носить детей» в материнском чреве. В английском языке to bear / carry a child — вынашивать ребёнка. При этом bear  — медведь, носить, переносить, терпеть. Можно было бы к этому добавить ещё и "страдать", тогда английское I was born можно было бы перевести на русский язык как "я был выстрадан" (матерью). 

Мария Гимбутас

По словам М. Гимбутас, в восточной Литве женщину, находящуюся в состоянии сразу после родов, называют «Медведицей» (Meška). Это имя используется, когда она подходит к сауне для ритуального омовения после родов. Когда женщины, готовящиеся к ритуалу, видят молодую мать, они восклицают: «Идёт Медведица!».

Звучит так, как будто «Идёт Богатырь!» Ну, или "Богатыриха" женского рода. Она прошла через все "страды", связанные с муками рождения ребёнка, и в горниле страданий поднялась на сверхчеловеческий уровень, уровень героев.

Далее М. Гимбутас рассказывает о танцах в медвежьих масках. В частности, она упоминает свинцовую фигурку из святилища Артемиды в Спарте, которая изображает танцовщицу в маске медведя. Также в Стамбуле находится известняковый рельеф, изображающий танцовщицу в маске медведя.

"Изображения «Мадонны-Медведицы» в виде женщины в медвежьей маске, держащей медвежонка, известны по искусству Винчи 5-го тысячелетия до н.э.

Винча, Fafos II, Kosovska Mitrovica, ок. 4500-4000 до н.э.

Краткая история вульвы (3).

Мария Гимбутас говорит, что такая поза возможно свидетельствует о практике родов в сидячем положении в неолите и медном веке.

Ранняя Сескло (Ахиллеон II, близ Фарсалы, Фессалия, Греция, 6300-6200 до н.э.)

Ладно, допустим, что женщина рожает. Но зачем у неё маска на лице? И что означают три полосы на её спине?

Если эту гравюру можно интерпретировать как изображение женщины «в гинекологическом положении», в позе роженицы, то что сказать о нижеследующей картинке?

Мальтийский храмовый период (Хагар Ким, Мальта; 4-е тысячелетие до н.э.)

Сидеть в такой "йогической" позе, на "пятой точке" с задранными кверху ногами, невозможно. Значит, по идее, женщина должна быть лежащей на спине. Но, опять же, совершенно непонятно, зачем у неё девять полос на спине. Девять месяцев беременности не подходит, потому что в те времена люди жили по лунному календарю и беременность длилась десять лунных месяцев.