Блаженные миротворцы.

Evelyn Reed в своей монографии "Woman's Evolution. From Matriarchal Clan To Patriarchal Family" указывает на одну интересную особенность мужчин "дикарей", которая ставит их выше многих мужчин цивилизованного общества. В цивилизованном обществе женщина без сопровождения часто рассматривается мужчинами как сексуальная добыча, в то время как у "дикарей" одинокая женщина неуязвима. Существует немало сообщений о женщинах, путешествующих туда и обратно из своей общины в общину враждебно настроенной группы, не опасаясь преследования, а в некоторых странах путешественник, сопровождаемый женщиной, и изгнанник, который находит убежище у женщины, рассматриваются как неприкосновенные. Этим и пользуются "дикари", отправляя женщин для мирных переговоров с враждебными племенами.

Как пишет Рэдклифф-Браун, у андаманцев, аборигенов Андаманского архипелага, «все мирные переговоры велись через женщин. Одну или двух женщин из одной группы посылали для беседы с женщинами из другой группы, чтобы выяснить, готовы ли они забыть прошлое и подружиться» (The Andaman Islanders, p. 85).

Более ранние антропологи, такие как А. У. Хоуитт, называли женщин-переговорщиц «послами». Имея в виду австралийских аборигенов, А. У. Хоуитт говорит, что «послы мира» должны были использовать все имеющиеся в их распоряжении силы, средства и возможности, чтобы добиться успеха своей миссии, в том числе и специфические женские чары. Если миссия послиц была успешной, то между её членами и племенем или частью племени, к которому она была отправлена, наступал период вседозволенности. ... Эта вседозволенность не вызывала никакой ревности у женщин племени, к которому была отправлена ​​миссия. Она воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Они знали о ней, но не видели её, поскольку она происходила в месте, удалённом от лагеря.

Члены такой миссии рассматривались как почётные гости. Им предоставлялась еда, а по возвращении домой, примерно через неделю пребывания, их нагружали подарками. ... В случаях, когда такая миссия была успешной, женщины другого племени обычно сопровождали её обратно, чтобы засвидетельствовать её одобрение племенем, откуда явились женщины-переговорщицы. Надо полагать, теперь уже на стороне этого племени наступал период вседозволенности. ...Соглашения, таким образом заключенные и скреплённые взаимными полюбовными "печатями", вероятно, соблюдались так же добросовестно, как и многие договоры, заключенные более формально цивилизованными людьми (Native Tribes of South-East Australia, pp. 682-83).

Evelyn Reed говорит, что, вероятно, практика, весьма неуместно названная «проституцией гостеприимства», имеет общие корни с миротворческой деятельностью женщин у андаманских и австралийских аборигенов. Участие гостя в отношениях с женой хозяина является необходимым знаком его, скажем так, дружелюбных намерений… Это необходимое обещание, что гость — друг, а не враг. Отказ гостя равносилен отказу от предполагаемого братства и, следовательно, равносилен объявлению войны (The Mothers, vol. I, p. 636). И, в качестве наглядной иллюстрации, Evelyn Reed приводит трагическую историю пятерых молодых американских миссионеров, убитых первобытными индейцами аука в джунглях Эквадора в 1955 году. К миссионерам явилась индеанка с дочерью, которую они назвали «Далила», но они не смогли вступить в контакт с этой женщиной. Индейцы восприняли это как личное оскорбление и закололи копьями "высокомерных" миссионеров.

О кровной мести.

Evelyn Reed в своей монографии "Woman's Evolution. From Matriarchal Clan To Patriarchal Family" пишет:

Поскольку первобытное кровное родство устанавливалось на общинной основе, месть за кровь также носила общинный характер. Вся община несла ответственность за действия каждого отдельного члена. Не было необходимости находить и убивать какого-либо конкретного виновника в отместку за смерть родственника — любого члена его общины было достаточно, чтобы удовлетворить кровные узы. «Вся родня отвечает за жизнь своих членов», — говорит Робертсон Смит. «Если моего родственника убьют чужаки, я и каждый другой член моего рода обязаны отомстить за его смерть, убив убийцу или кого-либо из его родственников» (The Religion of the Semites, p. 272).

Хартленд указывает на общинный характер первоначальной системы кровной мести: "Когда общество организовано кланами, члены клана рассматриваются между собой как братья и сёстры. Их долг друг перед другом – взаимная защита и поддержка. Преступление против одного – это преступление против всех, и немедленно объединяет клан против преступника и его клана. Долг каждого оскорблённого члена клана – отомстить; и ответственность за причинённый вред лежит не только на самом преступнике, но, в силу солидарности клана как социальной единицы, на каждом члене его клана" (Primitive Law, pp. 52-53).

Кровная месть первоначально носила исключительно матрилинейный характер, следуя по материнской линии. По этому критерию ни двоюродные братья и сёстры, ни, позже, мужья и жёны, ни отцы и матери не находились на одной стороне линии кровной мести. Супруги находились на противоположных сторонах, каждый со своими матрилинейными кровными родственниками. Как пишет Хартленд: «Когда убивают человека, его мстители – это его братья и братья матери; когда убивают женщину, это её сыновья, братья и дяди по материнской линии» (Primitive Society, p. 74).

Примечательно, что даже после возникновения патриархальной семьи кровная месть продолжала следовать по материнской линии. Э. Н. Фаллайз пишет в обзорной статье о «Семье», что кровная вражда «следует за кровью, т.е. обязанность мести ложится в первую очередь на тех, кто принадлежит к роду матери, а не на тех, чья связь возникла благодаря браку» (Encyclopedia of Religion and Ethics, vol. V, p. 719).

По словам Тайлора, «в большинстве австралийских племён дети принадлежат к клану матери, а не отца; поэтому в войнах между коренными народами отец и сын постоянно встречаются как естественные враги» (Anthropology, p. 247). Некоторые антропологи делают из этого вывод о существовании «наследственной вражды» между отцами и сыновьями. Это не верно. Такого рода «вражда» говорит лишь о том, что институт кровной мести существовал задолго до того, как возникла отцовская семья. Изначально кровная месть была частью системы кровного родства материнского клана, которая породила матриархальное братство.

По мнению Ганса Кельзена, кровная месть применяет самую древнюю социальную норму: кто убивает, тот должен быть убит. Это наиболее очевидное проявление принципа возмездия (Society and Nature, pp. 53-54). Нам знакома эта концепция возмездия — lex talionus — в библейской поговорке: «Око за око, зуб за зуб, смерть за смерть». В исторической ретроспективе наказание по принципу талиона проявилось как самое первое (и самое справедливое, добавлю я от себя) исполнение закона в человеческом обществе.