Греки смеются над Одиссеем.

Беотийский чернофигурный скифос с Одиссеем и Киркой. Фивы или окрестности, Беотия. IV век до н. э.; встречается датировка около 430–425 годов до н. э.

Одиссей плывёт на корабле, собранном из двух пустых винных амфор. Одиссея несёт по морю Борей, бог северного ветра. Развевающийся на ветру плащ создаёт впечатление полёта ("trip") героя, а сам он изображён полностью обнажённым. На другой стороне той же чаши показана Кирка, предлагающая Одиссею волшебный напиток. В «Одиссее» она превращает его спутников в свиней. Особенно примечательно, что Кирка изображена темнокожей женщиной. Возможно, художник хотел подчеркнуть её принадлежность к далёкому и чужому миру. Крайне неустойчивое положение героя говорит то ли о его пьяном состоянии, то ли об устремлении к волшебному напитку Кирки, то ли о желании поймать трезубцем рыбу в море, то ли о ненадёжности и шаткости его плавстредства.

Сцена напоминает полёт пьяного хирурга Жени Лукашина из Москвы в Ленинград ("Ирония судьбы, или С лёгким паром").

Об амбивалентности женской "нечистоты".

"В этнографической литературе о традиционных обществах обычно подчёркиваются существующие в них представления о «нечистоте» женщины, многочисленных запретах для неё в быту и особенно в отношении сферы священного — священных объектов и ритуалов. И часто из этого делается вывод о «бесправии» и «приниженности» женщины в таких обществах [1]", - пишет Т. Н. Дмитриева в статье "Женские роли в общении с иным миром (на материалах народов Нижнего Амура и Сахалина)".

"Прежде всего хотелось бы понять, что такое «нечистота», «осквернение». В развитых религиях это понятие, противоположное «святости», «священному», «божественному», «ритуальной чистоте». Однако, - говорит С. А. Токарев, -  «на ранних стадиях развития религии идея сверхъестественного отличается характерной двойственностью, или, как говорят, амбивалентностью: это, с одной стороны, нечто священное, божественное, с другой — нечистое, проклятое. Та и другая сторона покрывается древними представлениями о “табу”, религиозно-магическом запрете. Та и другая сторона выражается латинским словом “sacrum”, удерживая это двойственное значение и в новых европейских языках: “sacré”, “sacro”, “sacred”. Но на той ступени развития, на которой мы застаём верования восточных славян, этой амбивалентности уже нет; сверхъестественное уже расщепилось на две полярные противоположности; священное, божеское, благочестивое противостоит проклятому, нечистому, дьявольскому» [2].

В некоторых архаических культуры читается амбивалентность женской "нечистоты". В частности, А.В. Головнёв в работе «Говорящие культуры» пишет о близости и тонких оттенках восприятия «святости» и «нечистоты» у селькупов: «… неподвластная мужчине нечистота-святость <…> Если отвлечься от смутного понятия нечистоты, то место родов можно назвать священным» [3].

По мнению Т. Н. Дмитриевой, народы Дальнего Востока  также ещё в значительной степени сохраняли эту двойственность, амбивалентность по отношению к священному. Поэтому, она считает, прав Е.А. Крейнович, который использовал для таких ситуаций слово «табуированный», запретный [4].  Слова же «нечистота» или «осквернение» неизбежно несут в современном языке негативный оттенок.

Как справедливо указывала М. Дуглас, ситуация «нечистоты» возникает в связи с наличием границ и их преодолением. Процесс родов — это прохождение границы. Граница, которую преодолевает новорожденный с помощью роженицы — это граница между мирами. Женщина приводит новорожденного из иного мира в мир обычный, человеческий. Очень правильно отметила Е.В. Лярская, что женщина по природе своей связана с иным миром [5].

Женщины как носители и хранители традиции.

Ю. Г. Кустова в статье "Символы мужского и женского в традиционном костюме хакасов" отмечает элементы женского костюма, связанные с образом богини Умай. Больше всего элементов, связанных с богиней Умай, прослеживается в костюме хакасской свахи и невесты. Образ, воссоздаваемый костюмом, напоминает птицу. Прежде всего это выдающиеся широкие плечи свадебной шубы (идектiг тон — букв. «шуба с подолом»), переходящие в длинные рукава и создающие вместе образ крыльев. Дополняют ассоциации с широким взмахом крыла глубокие проймы рукавов на спинке верхней одежды (рис. 1). «Хвост птицы» формируется при помощи стяжки нижних пол шубы под коленями, когда широкий подол шубы сшивается крепкой нитью, кожаным ремешком и образует пышный подол. В такой шубе практически невозможно передвигаться, поэтому нередко сваху поддерживали с двух сторон, когда она прибывала на свадьбу. Кроме свахи, такую шубу на свадьбу надевала и сама невеста.

Рис. 1. Идектiк тон - свадебная шуба из коллекции Минусинского краеведческого музея им. Н. М. Мартьянова. 

Ю. Г. Кустова говорит, что образ птицы-женщины встречается в археологических памятниках Хакасии, причём живущие рядом с ними хакасы включают их в своё религиозное мировоззрение. В частности, ей приходилось слышать от местного населения трактовку некоторых образов, которые информанты уверенно называли богиней Умай. Это касается могильника около с. Сафронова и с. Анжилчон. На этих камнях изображён образ женщины-птицы.  При сопоставлении костюма свахи и изображений, которые у хакасов ассоциируются с Умай, можно заметить сходство образа (рис. 2–3).

Рис. 2. Изображение женщины-птицы на курганном памятнике около села Сафроново, Аскизский район, Республика Хакассия.

Рис. 3. Изображение женщины-птицы на курганном памятнике около села Сафроново, Аскизский район, Республика Хакассия. Прорисовка по фотографии автора.