«Жизнь с отцом», как она изображается в старомодных пьесах и кинофильмах, показывает внушительного джентльмена, который занимает главное положение в семье, обеспечивает её экономические нужды, наделяет её своим именем, передаёт своё имущество сыновьям и ожидает, что его жена и дети будут подчиняться ему. Этот рычащий "отец-лев" далёк от "отцовской мыши", которая впервые появляется в истории.
В тот момент отец был последним в ряду родственников — после матерей, сестёр и братьев — и потребовалось значительное время и потрясения, прежде чем он поднялся на первое место. Живописное описание скромного места, которое занимал зарождающийся отец, даёт Риверс, ссылаясь на индейцев Сери в Нижней Калифорнии. «Мужчины сидели под грубым навесом в порядке старшинства: старший брат ближе всего к огню, его братья рядом с ним в порядке возраста, а затем, часто вне навеса и под дождём, мужья женщин из домохозяйства» (Social Organization, p. 89).
Даже после того, как муж входил в дом, укрываясь от дождя, занимал собственный дом со своей женой и был социально признан отцом её ребёнка, жизнь отца была едва ли завидной. Брат матери был сильной и постоянной фигурой в жизни своей сестры, в то время как отец оставался второстепенной фигурой. Это было верно не только в случае матрилокального брака, но и в случае патрилокального брака. Когда брак распадался, женщина возвращалась в свою местность, забирая с собой детей. Это заканчивало не только брак, но и отцовские отношения мужчины с детьми жены.
Малиновский, описывая отца на Тробриандских островах, где брак является патрилокальным, говорит, что когда жена рожает, «муж должен защищать и оберегать детей, «принимать их на руки» после рождения, но они не являются «его» в том смысле, что он принимал участие в их деторождении». Хотя он считается «любимым, доброжелательным другом», он не является «признанным родственником детей». По сути, он «чужой» для них. «Власть над детьми принадлежит брату матери», — говорит Малиновский.
Он сравнивает такой тип отцовства с нашим:
В нашей семье есть авторитетный, могущественный муж и отец, поддерживаемый обществом. У нас также есть экономическое устройство, при котором он является кормильцем и может — по крайней мере, номинально — урезать поставки или щедро ими распоряжаться по своему усмотрению. На Тробриандах, с другой стороны, у нас есть независимая мать и её муж, который не имеет никакого отношения к рождению детей и не является кормильцем, который не может оставить своё имущество детям и не имеет никакой установленной в обществе власти над ними. Родственники матери, с другой стороны, обладают очень сильным влиянием, особенно её брат, который является авторитетной личностью, поставщиком товаров для семьи, и чьё имущество сыновья унаследуют после его смерти. Таким образом, структура социальной жизни и устройство семьи организованы совершенно иначе, чем в нашей культуре (Sex and Repression in Savage Society, p. 25).
Evelyn Reed говорит, что муж был отцом детей только в их младенчестве и раннем детстве, то есть пока они находились под опекой матери и жили в одном доме с родителями. По мере взросления они отдалялись от отца и сближались с родственниками по материнской линии — девочки с "матерями" (в смысле классификационного родства), мальчики с братьями матерей. Elizabeth Colson добавляет, что по мере того как мальчик взрослеет и «учится различать матрилинейное и другое родство, его отношение к отцу меняется, и связь между ними ослабевает». Это «приводит к более формальным отношениям, которые заменяют прежнюю фамильярность». Со временем сын полностью уезжает от отца, и отец «не имеет возможности предотвратить переезд» (Matrilineal Kinship, p. 76).
Когда приходит время мальчику расстаться с отцом, он возвращается в деревню своей матери, чтобы учиться у её братьев. Такое раздельное проживание иногда называют «дуолокальным» или «вирилокальным», поскольку мальчик часть своей жизни жил с отцом, а часть — с братом матери в деревне матери. Хёбель приводит пример такого двойного проживания у хайда с северо-западного побережья Соединённых Штатов: "В возрасте десяти лет мальчик покидает родительский дом и переезжает в дом своего дяди по материнской линии, чтобы завершить своё обучение. Он служит пажом у своего дяди на войне и учеником в ремесле. Дядя заботится о нём и подвергает его строгому режиму, включая плавание в зимнем океане. В конечном итоге мальчик получает титулы, сверхъестественную силу [1]и другое имущество от своего дяди как должное. Точно такая же практика практикуется жителями островов Тробрианд, и по тем же причинам" (Man in the Primitive World, p. 242).
В целом, матриархальная семья по своей сути является разделённой семьёй, в которой два взрослых мужчины по очереди воспитывают сына женщины. Пока ребёнок находится с матерью и нуждается в материнской заботе, отец помогает матери в качестве опекуна ребёнка. Но, по мере взросления, он переходит под опеку своего кровного родственника, брата своей матери.
Малиновский описывает ситуацию, которую это создаёт в жизни мальчика: "... Но как только ребёнок начинает взрослеть… возникают определённые осложнения, которые меняют значение тама (т. е. отца) для него. Он узнаёт, что он не из того же клана, что и его тама, что его тотемное имя другое и идентично имени его матери. На горизонте появляется другой человек, и ребёнок называет его кадагу («брат моей матери»). Этот человек может жить в той же местности, но он с такой же вероятностью может проживать и в другой деревне. Ребёнок также узнаёт, что место, где живёт его када (брат матери), также является его «собственной деревней»; что там он имеет свою собственность и другие права гражданина, и там его ждёт его будущая карьера; что там можно найти его естественных союзников и соратников. Его могут даже дразнить в деревне, где он родился, называя «чужаком» (томакава), в то время как в деревне, которую он вынужден называть «своей», где живёт брат его матери, его отец — чужак, а он — гражданин своей страны. Он также видит, по мере взросления, что брат матери постепенно приобретает всё большую власть над ним, требуя его услуг, помогая ему в некоторых делах, отказывая или давая ему разрешение на совершение определённых действий, в то время как авторитет и советы отца становятся всё менее и менее важными (Sexual Life of Savages, pp. 6-7).
Evelyn Reed, комментируя этот пассаж, говорит, что "несмотря на патрилокальный брак и признание мужа женщины отцом её сына, сын остаётся «чужаком», «изгоем» в деревне своего отца, откуда его могут изгнать, если его обвинят в каком-либо проступке. Его родная деревня — это деревня его матери; там он имеет постоянное место жительства и родственные связи. Другими словами, брак и отцовские связи имели мало значения по сравнению с матрилинейными «кровными родственными связями»". "Мы должны понимать, - продолжает она, - что догмат Бога-Отца и Бога-Сына, принесение Отцом в жертву сына своего единородного и сыновняя любовь человека к своему Творцу совершенно не возымеют эффекта в матрилинейном обществе, где отношения между отцом и сыном предписаны племенным законом как отношения двух чужих людей, где всякое личное единство между ними отрицается, и где все семейные обязанности связаны с материнской линией".
Для того чтобы отец приобрёл больше прав и прочное положение по отношению к детям своей жены, ему пришлось посягнуть на давно устоявшееся первенство брата матери и в конечном итоге узурпировать его. Но это удалось отцу не без борьбы. Сопротивление брата матери посягательствам отца можно увидеть в появлении «авункулата», анти-института по отношению к отцовско-семейной ячейке.
Термин «авункулат» происходит от римского «avunculus», означающего дядя по материнской линии. Это суженная версия кланового братства, в котором все братья матерей были опекунами сыновей своих сестёр. Теперь же отдельные дяди по материнской линии выполняют эти функции для отдельных сестёр.
Авункулат возник из борьбы между двумя категориями мужчин. Это отражает сопротивление мужчин матриархата, братьев матерей, посягательствам приходящих мужчин патриархата, отцов. Это сопротивление проистекало из матрилинейной кровной связи, которая обязывала мужчин защищать своих сестёр и детей сестёр от любого вреда, который мог быть причинён посторонними или чужаками.
Эта связь между сестрой и братом сохранилась до исторического периода, как отмечает Липперт:
"Страбон сообщает в качестве любопытного факта, что среди южных аравийцев с их примитивной формой семьи брат занимал почётное положение по отношению к детям своей сестры. Более ранние авторы показывают нам, что это представление было также некогда распространено среди персов и греков. Сестра ценила своего брата выше своего мужа из-за кровной связи и из-за его защиты её детей. Геродот проиллюстрировал это в рассказе о жене Интаферна. Из числа её родственников, приговорённых к смерти, Дарий пообещал освободить того, кого она выберет. Она выбрала не мужа и не ребёнка, а брата, потому что его одного заменить было невозможно. Трагический фактор в «Антигоне» Софокла основан на той же идее близости братских уз, которая одна оправдывает высшую жертву" (Evolution of Culture, p. 258).
Некоторые антропологи сделали фрейдистские выводы из этой тесной связи сестры и брата; они предполагают, что брат питал тайные инцестуозные желания к своей сестре. На самом деле, связь между ними не имела ничего общего с сексуальным желанием; она была связана с институтом кровной мести, который обязывал брата мстить или наказывать за причинение вреда или смерть своей сестры или члена её семьи. Как пишет Липперт: «Муж не является прирождённым мстителем за кровь своей жены, ибо он не её крови. Эта обязанность лежит на её кровных родственниках… С другой стороны, родной брат женщины является её ближайшим кровным родственником и, следовательно, её естественным защитником» (ibid., с. 256).
Доказательства сохранения права племянника можно найти в борьбе за древние царские титулы, поскольку линия престолонаследия от отца к сыну ещё не была укреплена. Бриффо пишет: "… Права престолонаследия принадлежали женской линии, и если у мужчины из царской семьи были претензии на трон, то они исходили не от отца, а от матери, и он наследовал не от отца, а от дяди. О том, что это было правилом престолонаследия в первобытном Риме, нам прямо сообщает Дионисий Галикарнасский, который приводит слова Татии, обращающейся к Тарквинию после смерти его дяди: «Не только его имущество, но и его царство принадлежит тебе по наследственному праву, поскольку ты старший из его племянников» (The Mothers, vol. I, p. 423). Moret и Davy отмечают: «Примечательно, что ни один из римских царей не был сразу же сменён своим сыном на троне. Тем не менее, некоторые оставили после себя сыновей или внуков» (From Tribe to Empire, p. 36). Древний Египет предоставляет другие примеры преемственности от дяди по материнской линии, основанной на родстве, к правящей царице-матери или сестре-царице.
--------------------------------------------------------------------------
[1] Вероятно от плавания в зимнем океане. Сравни обливание холодной водой у ивановцев по системе "Детка" Порфирия Иванова. И обязательные ежедневные омовения гномов в родниковой воде из немецких сказок.
Комментариев нет:
Отправить комментарий