Evelyn Reed в своей монографии "Woman's Evolution. From Matriarchal Clan To Patriarchal Family" пишет:
"Животные удовлетворяют свои сексуальные потребности без каких-либо самоограничений. Взрослый самец может получить доступ к любой восприимчивой самке, включая самку, которая его родила (его мать), или самок, рожденных от той же матери, что и он сам (его сестры).
Такие свободные сексуальные отношения не распространены среди людей. «Ни один известный народ не рассматривает всех женщин как потенциальных партнёров», — отмечает Рут Бенедикт (Patterns of Culture, с. 42).
Поэтому ограничения на сексуальные отношения носят исключительно социальный и культурный характер.
Самым строгим из всех ограничений в цивилизованном обществе является запрет на инцест.
Обычно предполагается, что никогда не существовало никакого другого вида абсолютного сексуального запрета, кроме табу на инцест, и что это восходит к самому началу человеческой истории.
Когда пионеры-антропологи девятнадцатого века приступили к своим исследованиям, они отметили центральное место, которое занимало первобытное сексуальное табу, и чрезмерное внимание, уделяемое его соблюдению. Однако их поразило то, что первобытное сексуальное табу мало напоминало наше табу на инцест. Первобытный запрет распространялся на гораздо большее количество женщин, чем на собственную мать и сестёр мужчины. В первобытном обществе, где базовой социальной ячейкой была не нуклеарная семья, а материнский клан (=род), у мужчины было много «матерей» и «сестёр».
Аткинсон считал правило избегания примордиальным законом, восходящим к самому началу человеческой эволюции. Как «первый фактор в [эволюционном] восхождении человека, он должен был возникнуть, когда тот ещё был каким-то обезьяноподобным существом», — писал он, — и добавил: «Он установил на заре времён барьер между матерью и сыном, братом и сестрой, и это установление до сих пор обязательно для всего человечества» (Social Origins and Primal Law, p. 219).
Но Evelyn Reed не согласна в автором вышеприведённого определения, она считает, что Аткинсон поставил телегу впереди лошади. Она задаёт вопросы: как могли древние гоминиды, ещё не ставшие полностью развитыми людьми, понимать научные факты о кровосмешении или усвоить представление о том, что оно вредно для вида? Ещё более непостижимым является вопрос о том, как и почему это табу на «инцест» стало применяться к множеству женщин, выходящих далеко за рамки матери и сестёр семейного круга?
Далее Evelyn Reed ссылается на работу Роберта Бриффо "Матери", где на множестве примеров из животного мира показана и доказана безвредность близкородственных скрещиваний. Например, Дарвин упоминает породистого быка, которого скрестили с его дочерью, внучкой и правнучкой… Полученное потомство стало воплощением самых заветных мечтаний заводчика о совершенстве. На основании имеющихся данных Бриффо отмечает: «Это не более чем трезвый вывод о том, что в записях о разведении одомашненных животных нет ни одного факта, заявленного или подтверждённого, который указывал бы, тем более доказывал бы, что инбридинг, даже самый близкий, сам по себе порождает пагубные последствия» (там же, с. 215).
Таким образом, аргумент об опасностях инбридинга, который в девятнадцатом веке послужил основой для теории инцеста, был серьёзно подорван, если не полностью опровергнут, в двадцатом веке.
Эдвард Вестермарк, Л. Т. Хобхаус и Хэвлок Эллис были главными сторонниками утверждения, что запрет на инцест возник из врождённого отвращения к идее сексуальных отношений с членами одного и того же выводка или семьи. Если это так, то такое инстинктивное отвращение должно быть заложено в генетической структуре не только людей, но и животных. Но факты показывают, что такого отвращения к инбридингу нет среди животных. Инстинкт животных в дикой природе или в неволе заключается в спаривании с ближайшим доступным представителем противоположного пола, не принимая во внимание их возможную близкую родственную связь.
К тому же, если у людей было "врождённое отвращение" к сексуальным отношениям в семейном кругу, зачем надо было возводить ещё и жёсткие ограничения с наказаниями вплоть до смертной казни? Как убедительно выразился Ральф Пиддингтон: «Зачем мобилизовать самые могущественные силы человеческого общества для того, чтобы помешать индивиду совершить поступок, к которому он испытывает «естественное» безразличие или даже отвращение?» (An Introduction to Social Anthropology, p. 134).
Однако наиболее разрушительный удар по теории инцеста наносят антропологические данные о примитивной системе родства.
Льюис Морган, установивший, что материнский род или клан предшествовал семье в истории, также открыл классификационную систему родства, которую антропологи сегодня часто называют «социальным родством». В рамках классификационной системы ребёнок называет нескольких женщин своими «матерями», тогда как в нашей семейной системе родства матерью ребёнка может быть только одна женщина — та, которая его родила. Более того, в рамках классификационной системы, где термин «мать» является функциональным, а не биологическим, даже младенцев женского пола называют «матерями». Такие странности выявляют существенное различие между примитивной и современной системами родства. Для нас мать — это отдельная женщина, которая рожает ребёнка; она становится матерью только после рождения ребёнка. Но в примитивном обществе материнство было социальной функцией женского пола; таким образом, все женщины фактически или потенциально были «матерями» общины. Будучи взрослыми женщинами, все они несли равную ответственность за обеспечение и защиту детей.
Это погружение индивида в коллективную группу матерей выражается в некоторых сохранившихся до наших дней примитивных языках, в которых нет термина для обозначения индивидуальных отношений матери и ребёнка. «Физическое материнство, — говорит Ханс Кельзен, — для этих народов ничего не значит… У австралийцев, например, нет термина для обозначения отношений между матерью и ребёнком. Это потому, что физический факт [рождения] не имеет значения, а не из-за скудности языка» (Society and Nature, p. 30).
Таким образом, материнский клан, предшествовавший отцовской семье, был основан на коллективе женщин, которые были сёстрами друг другу и матерями всех детей общины, независимо от того, какая именно мать родила того или иного ребёнка. Гаро из Ассама, например, называют свои кланы мачонгами, это их термин для обозначения «материнств» или, проще говоря, «матерей».
Как же тогда в обществе, основанном не на индивидуальных семейных отношениях, а на социальном или общинном родстве, могло возникнуть понятие инцеста? Элементарной основой для понимания инцеста было бы знание отца и матери каждого отдельного ребёнка. Однако в первобытную эпоху отцы были неизвестны, как обнаружили ранние учёные. Но даже если мать ребёнка была известна, этот факт был неважен и не имел значения в обществе, основанном на классификационной системе родства.
Таким образом, сама структура классификационной системы, независимо от того, обозначается ли она как родство по клану, социальное родство или родство по общине, сама по себе опровергает теорию инцеста. Хотя бесспорно, что первобытные классифицированные родственники соблюдали очень строгое сексуальное табу, это не делает из него табу на инцест. Краткий обзор огромного числа женщин и девочек, включенных в эту классификацию запрещённых женщин, продемонстрирует абсурдность того, чтобы называть примитивное сексуальное табу табу на инцест.
В сообществе, состоящем из двух кланов, стоящих друг напротив друга в целях спаривания, мужчина не мог жениться ни на одной женщине из своего собственного клана. Ему приходилось жениться на чужеземке, то есть на женщине из противоположного клана. Внутри противоположного клана мужчина был ограничен женщинами своего возраста или поколения. Матери его партнёрши, старшие сёстры и младшие сёстры были запрещены. «Брачный класс» мужчины, как его обычно называют, ограниченный женщинами его собственного поколения в одном клане противоположной фракции племени, был, таким образом, очень узким. Некоторые учёные отмечают, что в мире первобытного человека половина женщин были его сёстрами, а другая половина могла стать его жёнами. Это соотношение неверно. Как замечает Бриффо об аборигенах Австралии, Меланезии и других очень примитивных народах: «Дикарь живёт в таких обществах среди женщин, подавляющее большинство которых недоступно ему под страхом смерти» (The Mothers, vol. I, p. 612). Фрейзер говорит, что барьеры достигают своей наибольшей известной высоты в восьмиклассовой системе австралийских аборигенов, которая практически закрывает дверь для каждого мужчины перед семью восьмыми женщинами общины (Totemism and Exogamy, vol. IV, pp. 152-53).
Подобные факты наносят самый сокрушительный удар по теории инцеста. Табу, объявляющее подавляющее большинство женщин запретными для данного мужчины, можно назвать сексуальным табу, но его нельзя назвать табу на инцест. Поскольку большинство примитивных систем [родства] являются классификационными, многие индивиды попадают под запреты на инцест по простому указанию социальной системы, которая называет их «отцом», «матерью», «братом» или «сестрой», хотя на самом деле они биологически таковыми не являются.
Комментариев нет:
Отправить комментарий