Отвратительный патриархат.

Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность" пытается доказать изначальность, примордиальность патриархата. Он полагает, что на заре человеческой истории, в эпоху палеолита, охота на мамонтов положила разделение между мужчинами и женщинами. Мужчины занимались "делом", они добывали горы мяса, в то время как женщины занимались "фигнёй" всякой, пелёнками-распашонками.

"Иначе говоря, гендерную дихотомию «мужское - женское» можно выразить более адекватно как «главный - второстепенный». Мужчины – это те, кто делают самое важное, но не с точки зрения объективной полезности, а с точки зрения культурных ценностей, регулируемых вопросами престижа.  Объективно важно добывать пропитание, но этим будут заниматься женщины, а повышающая личный престиж охота и сакральные контакты с духами первопредков важны именно с точки зрения культуры, и потому этим занимаются мужчины. Если можно сказать, женщины занимаются бренным, а мужчины – священным.

Между «главными» и «второстепенными» членами иерархии просто обязано было возникнуть и определённое эмоциональное наполнение, которое ближе всего можно выразить терминами «презрение» и «пренебрежение» (со стороны мужчин).

Презрение к женщине может выражаться во множестве нюансов, в бытовых мелочах, которые далеко не всегда очевидны. Это может проявляться в питании: в его качестве и в самом процессе. Даже в начале XX века в крестьянских семьях Европы обычным делом было, что «лучшие куски мяса получали лишь мужчины, а женщины довольствовались кусками худшего качества» [1]. Тенденция эта, конечно, весьма древняя. Исследование костей китайцев 3-4 тысячелетней давности показывает, что женщины питались хуже мужчин, отчего страдали заболеваниями костей, вызванными недостатком железа и витаминов [2]. Несмотря на то, что в хозяйстве той эпохи уже были одомашненные коровы и овцы, в рационе женщин преобладала в основном растительная пища, а мясо употребляли мужчины. Археолог Анн Ожеро, специалист по культуре линейно-ленточной керамики – неолитических земледельцев Центральной Европы, – однозначно утверждает, что около 7000 лет назад питание женщин было хуже [3]: мужчины потребляли больше животного белка, тогда как женский рацион состоял в основном из злаков, что проявлялось в более частых случаях кариеса. Аналогичное Ожеро отмечает и для анатолийского Чатал-Хююка: сам факт большей частоты кариеса у женщин указывает на царившее там «пищевое неравенство». Особенно примечательно, что в культуре линейно-ленточной керамики плохое питание было характерно не для всех женщин, а в первую очередь именно для пришлых (определяется анализом стронция) – то есть тех, кто с наибольшей вероятностью были жёнами местных мужчин. Исследователи прямо предположили, что такие женщины могли быть захвачены силой [4].

У эгалитарных охотников-собирателей Южной Индии малапантарам «мужчины, как правило, получают самые отборные куски» [5], аналогичное и у считающихся эгалитарными африканских хадза: «мужчины потребляют рацион более высокого качества, чем женщины» и в целом едят больше мяса [6]. У некоторых австралийских аборигенов «женщины, независимо от их возраста или репродуктивного статуса, обычно получали меньшую долю мяса, чем мужчины; и им часто не разрешалось есть животный жир. Порядок приоритета распределения пищи - старики, охотники, дети, собаки и женщины» [7]. У южноамериканских индейцев (например, кубео) женщины также ели после мужчин. У многих охотничьих народов лучшие куски добытой дичи (как правило, это самые жирные куски) считаются мужскими – женщинам их нельзя. Даже у известных своим равноправием хадза есть ритуал, в секретной обстановке которого мужчины поедают самые жирные куски добытого мяса, считающиеся священными, - женщины на ритуал не допускаются под угрозой изнасилования и смерти".

Конечно, при желании можно было бы собрать столько же, и даже больше, свидетельств, доказывающих обратное, то есть одинаковое питание мужчин и женщин в архаических обществах, но, ладно, пусть будет так. 

"Выше нельзя ниже".

"В древней культуре закрепилось символическое подчёркивание мужского превосходства и пренебрежительного отношения к женщине. Ярким примером этого является пространственная градация: у многих народов женщине ни в коем случае нельзя оказываться выше мужчины, быть над ним. Контакт мужчины хотя бы с такой низовой частью женщины, как её штаны или юбка, также угрожает мужчине утратой силы. У некоторых групп цыган удар женской юбкой по лицу мужчины означает потерю чести. И судя по всему, дело не столько в самой юбке, а именно в том, что низовая часть женщины оказалась на уровне мужского лица. Как известно, в некоторых городах цыгане образуют целые посёлки, но расселение их при застройке этого района высотками часто наталкивается на трудности, поскольку цыганам жить в многоэтажном доме сложно: цыганскому мужчине нельзя находиться ниже женщины, а в городской высотке есть почти стопроцентная вероятность, что в одной из квартир выше окажется женщина. Здесь символизм презрения к женщине, её подчинённого положения «внизу» просто очевиден. У дагестанцев при сборе фруктов мужчины должны срывать плоды с ветвей, а женщины - подбирать под деревьями. Поверье, что женщине нельзя оказываться над мужчинами, характерно как для скотоводов, так и для охотников. У манси женщине поэтому запрещено даже подниматься на крышу или чердак. Женщине даже «запрещалось задевать все предметы, которые могли  быть подняты до уровня плеча и выше» [1] – то есть снова запрет даже на достижение уровня мужского лица. У некоторых народов Западной Африки «женщине запрещено забираться на пальму за кокосами» в том числе и потому, что это «оскорбительно для мужского достоинства» [2]. Ассоциация женщин с «низом», а мужчин — с «верхом» отмечена и у бушменов [3]", - сообщает Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность".

Старые песни о главном.

Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность", касаясь менструального табу, в основном говорит всякую чепуху, но, тем не менее, иногда среди мусора встречаются и перлы.

"Надо заметить, - пишет он, - что как с менструирующей, так и с роженицей, несмотря на их изоляцию, продолжают контактировать другие женщины – подруги или родственницы, ухаживающие за ней, - и это говорит о том, что женщина в это время опасна в первую очередь для мужчин, а не для женщин".

Верное замечание. Несмотря на изоляцию, менструирующие женщины контактируют с другими женщинами. А если верно предположение о том, что в далёком прошлом менструальный цикл женщин, живших в одной деревне, мог быть синхронизирован со сменой фаз Луны (менструа́льная синхро́нность, также известная как эффе́кт Маккли́нток), то у женщин месячные наступали одновременно и они "уходили в отпуск" коллективно, образуя женский "междусобойчик". Этот "междусобойчик" представлял собой первую структуру в человеческой истории, задолго до появления "мужских домов". Кстати, "мужские дома" можно рассматривать под этим углом зрения  как некое подобие "женских домов", то есть менструальных хижин. "Женские дома", где регулярно собирались женщины, были той самой первобытной основой, на которой строилось всё здание матриархата. Это и понятно: как я уже говорил, пятеро человек, структурированных в банду, легко установят свою власть в деревне, где каждый живёт сам по себе, по принципу "моя хата с краю, я ничё не знаю". Именно поэтому авторитарные государства-суперструктуры, установив своё господство, репрессируют все независимые общественные структуры.

Очевидно, рано или поздно мужчины сделали открытие, что сила женщин в их солидарности. И потом, уже исходя из этого открытия, они начали выстраивать свою мужскую солидарность. Они её выстраивали путём обособления от всего женского. В этом отношении патриархального мужчину можно сравнить с человеком, вырезанным из цельной глыбы каменной соли. Для него пагубно всякое соприкосновение с женской "влажной" стихией. "Дело не в угрозе контакта с «иным миром», а в угрозе мужским навыкам и мужской природе как таковой", - верно замечает П. Соболев.

Против сакрализации охоты.

Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность" пишет:

"Анализ ритуально-магических аспектов охоты, включая и полагание охотника полноценным специалистом магической сферы, приводит антропологов к мысли, что «охота - это не просто элемент ритуала. Она сама есть ритуал» [1]. Охота, несомненно, была главным престижным занятием древнего человека, и есть все основания полагать, что когда-то она даже воспринималась священной деятельностью, как воинственное столкновение двух миров (природы и культуры), где Мужчина героически отстаивал свой мир и заодно добывал трофеи. Существование спектра ритуалов и табу, сопровождающих охоту, указывают именно на это: Мужчина взаимодействовал с Иным миром. Распространённое приписывание образу охотника мистических способностей также говорит в пользу того, что осмысление охоты было близко к сакральному".

П. Соболев натягивает сову на глобус, подгоняет реальность под собственные фантазии. Ну где это видано, чтобы к охотникам обращались за помощью в излечении людей? На самом деле, люди обращаются за помощью к шаманам, потому что шаманы связаны с духами, с духовным миром. Шаманы, в отличие от охотников, взаимодействуют с Иным миром и являются полноценными специалистами в магической сфере.

Охота не может быть близкой к сакральному по чисто моральным соображениям. Сам же П. Соболев ссылается на Нериссу Рассел, которая заключает, что «охота на мамонтов и мастодонтов осуществлялась скорее из бравады и стремления к престижу, чем из рациональных расчётов калорийности» [2]. То есть, древнего мамонта можно приравнять к современному дорогому автомобилю; первобытный мужик, из бравады и стремления к престижу, убивал мамонта, а современный мужчина из тех же побуждений покупает себе "Тойоту" или "Мерседес-Бенц". Как "Тойота" приближает человека к сакральному? — Никак.

П. Соболев, говоря о том, что в антропологии зародилась гипотеза мужского хвастовства или выпендривания (showing off ) [3], приводит характерный пример из жизни пигмеев мбути.

"Как известно, пигмеи охотятся и на слонов, но делают это очень редко. Почему? Да потому что в этом нет необходимости: пигмеям хватает и другой еды, включая дичь поменьше (антилопы, окапи и дикие свиньи), а в целом же до 70% пропитания приносит женское собирательство. Убийство же слона даёт шанс для бравады, демонстрации охотничьей удали и повышения личного престижа – для этого отдельные представители готовы потратить несколько дней на выслеживание слоновьего стада. Если послушать самих пигмеев, то они прямо признают, что убивают слонов для утверждения собственного величия. Натуралистка Энн Патнем описывала тот редкий случай, когда престарелый пигмей сразил слона, и объяснение героя было таким:

Гавайские амазонки.

Павел Соболев говорит, что борьба женщин за свои права отнюдь не зародилась в XIX веке (феминизм) – нет, скорее всего, борьба эта случалась и в древности, и, вероятно, не один раз; так или иначе женщины всегда противились мужскому господству. Наиболее ярким примером женского «восстания» являются гавайцы, в культуре которых случилась буквально революция. В традиционном обществе Гавайских островов XVIII-XIX веков, каким его застали европейцы, было выражено мужское господство: с точки зрения идеологии мужчины определялись как священные (капу), а женщины как нечестивые (ноа). Женщинам запрещалось есть вместе с мужчинами, им запрещалось посещать храмы, вождями обычно были мужчины и правом наследования имущества также обладали только мужчины. Но был ряд сфер, где женщина выступала с мужчиной на равных, - например, в среде аристократии женщина также могла наследовать должность, если была первенцем. И вот, после смерти очередного вождя в 1819 году в ходе удачно проведённых интриг представительницы аристократии способствовали отмене древних религиозных табу, принижавших положение женщины. Мать будущего вождя Каауману на церемонии вступления своего сына в должность объявила, что будет править вместе с ним, и добавила, что все желающие следовать старым табу, могут это делать, «но что касается меня и моего народа, то мы намерены быть свободными от табу. Мы намерены, чтобы пища мужа и жены готовилась в одной печи, и чтобы они ели из одного калебаса. Мы намерены есть свинину, бананы и кокосы [жертвенные продукты, ранее запрещённые для женщин], и жить так, как живут белые люди» [1]. Затем в течение всего нескольких недель или месяцев боги, вожди и мужчины были десакрализованы: храмы были осквернены, статуи богов сожжены и брошены в море. Мужчины и женщины были определены как равные.

Гавайские "амазонки".

---------------------------------------------------------------------------

[1] Ortner, Sh. (1990). Gender Hegemonies // Cultural Critique, No. 14, The Construction of Gender and Modes of Social Division II (Winter, 1989-1990), pp. 35-80.

Мужские инициации как "столп и утверждение" патриархата.

Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность" верно указывает на мужские инициации как на "столп и основание" патриархата. Я лишь не согласен с ним в том отношении, что он пытается отодвинуть этот "столп" как можно глубже в историю, ко временам более 50 000 лет назад. На мой взгляд, этот ритуал появился сравнительно недавно по историческим меркам. 

Здесь надо сказать пару слов о самом ритуале. Как мы знаем, женские инициации или шаманские инициации происходят всегда на индивидуальном уровне. Для посвящения вполне достаточно одного "учителя" и одного "ученика"; толпе здесь делать нечего. В результате тех или иных психо-технических практик (пост, уединение, сенсорная депривация) посвящаемый как бы "умирает", и когда он находится в изменённом состоянии сознания, дух "накатывает" на него и он обретает сверхъестественные "дары духа", о которых сообщается в исследованиях шаманизма. Вот такого рода инициации, может быть, столь же древние, как род человеческий, то есть около 50 000 лет. Но те инициации, о которых рассказывает Павел Соболев, не имеют ничего общего с духовными дарами. Он многократно подчёркивает, что целью этих ритуалов было запугивание женщин. Мужчины некоторых австралийских народов совершенно не скрывали, чему в действительности служат их ритуалы с гуделками. Они говорили этнографам, что это «всего лишь средство держать маленьких мальчиков и наших женщин в повиновении» [1]. И в этих циничных признаниях аборигенов я вижу явный признак деградации ритуала. Может ли такая очевидная "обманка", "подделка", если не сказать "подъ**ка", длиться 50 000 лет? Сомневаюсь я, однако...

Далее я приведу интересный пассаж из монографии П. Соболева.

"У западной группы пигмеев ака в посвящениях юношей принимал участие дух Эдженги (Ejengi), которым становился один из мужчин, с головы до ног обвешанный полосками рафии. В ритуале Эдженги танцевал в окружении уже посвящённых мужчин, которые и ограждали его от толпы женщин и детей - считалось, что прикосновение к этому духу для них смертельно. Вера в опасность Эдженги настолько сильна, что женщины и дети обычно разбегались при его приближении, и однажды юная пигмейка от страха даже потеряла сознание. «Страх, который создаёт Эдженги, также является частью мужской идентичности», отмечает антрополог Джером Льюис [3]. «Акцент ритуального общества Эдженги делается на развитии мужской силы в противовес женской… Эдженги наделяет посвящённых социальной, религиозной и экономической властью. Социальная власть получается из великой солидарности, достигнутой между мужчинами благодаря участию в Эдженги» [4]. Интересно, что некоторые авторы утверждают, будто женщины ака других районов духа Эдженги не боялись и даже откровенно смеялись над ритуалом, считая, что так мужчины просто их дурачат, что может говорить о локальной десакрализации мужского культа (аналогичное наблюдалось и в некоторых регионах Меланезии)."

Этот пигмейский Эдженги подозрительно поход на Крампуса из фольклора альпийского региона, который пугает непослушных детей и наказывает их. "Традиционно мужчины наряжаются в наряд Крампуса в течение первой недели декабря, а особенно в ночь с 5 на 6 декабря и бродят по улицам, пугая детей цепями и колокольчиками", - сообщается в Википедии.

Крампус. Открытка начала XX века.

О книге Павла Соболева "Патриархат: истоки и древность".

"Известно, что у ближайших к человеку приматов шимпанзе самки обычно покидают группу, в которой родились, и в поисках спариваний уходят в другие группы. Самцы этот процесс не контролируют. Человек же когда-то поставил эти женские перемещения между группами под мужской контроль", - пишет Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность". 

А вот известные антропологи думают иначе. М. Л. Бутовская и Л. А. Файнберг сообщают следующее (У истоков человеческого общества (Поведенческие аспекты эволюции человека). - М.: Наука. 1993. С. 85):

"Характерной чертой стада обезьян различных видов является большая стабильность женской его части и подвижность мужской. Самки всю жизнь остаются в том стаде, где они родились, напротив, самцы, как отмечалось на примере мартышек, павианов, макаков, систематически переходят из одного стада в другое."

И ещё (с. 88): "Существенную роль в функционировании группы как единого целого у приматов играют родственные связи особей по материнской линии. Эти связи поддерживаются в течение всей жизни и носят следы полового диморфизма. У макаков детёныши-самки наследуют ранг, близкий к рангу матери; родственные самки представляют собой стабильное ядро группы. Самки, а не самцы, являются активными и последовательными инициаторами при делении группы (Ehardt, Bernstein, 1986). Матрилинейность, несомненно, — важнейший фактор внутригрупповой интеграции и механизм структурирования социальной системы. Её следует рассматривать как универсальную черту сообществ приматов (Wilson, 1975)". 

Как видно, построения Павла Соболева не выдерживают ни малейшей критики. Его умозрительный "патриархат" не соотносится с историческими реалиями. Он далее пишет: "Высказывалась и мысль, что ближайшие родственные человеку обезьяны потому патрилокальны – то есть самцы остаются в стаде, где родились, а самки свободно уходят в другие стада, - потому что самцы разных групп весьма агрессивны друг к другу, и в случае перехода им грозит смерть. Это снова может говорить о древней конфликтности предков человека".

Диаметрально противоположное мнение мы читаем у Роберта Сапольски («Игры тестостерона и другие вопросы биологии поведения»):  "…большинство сообществ приматов Старого Света, в числе которых и павианы, - матрилокально: самки проводят всю жизнь, окружённые родственницами, в той стае, которой родились. Самцы же обычно оставляют «родное» племя примерно в возрасте полового созревания, отправляясь в неизведанные края попытать счастья в новой стае. Это распространённая для большинства социальных видов схема: один из полов мигрирует, чтобы избежать близкородственного скрещивания. И, …, удивительное свойство таких миграций у приматов в том, что они добровольны, в отличие от многих других видов, у которых главный производитель вытесняет молодых самцов при первых признаках полового созревания, то есть при первых признаках конкуренции. Приматы уходят добровольно: они чувствуют этот зов, эту тягу к странствиям, и им нестерпимо хочется оказаться где угодно ещё, только не в знакомой и надоевшей родной земле". 

Охотники — не троглодиты.

Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность" подчёркивает, что "отношение к женщине у собирателей <...> колеблется в диапазоне от очевидного презрения до – в лучшем случае – роли второстепенного персонажа на фоне мужчины, но никогда не достигает его положения". Доказательству этого всецело посвящена его книга.

Посмотрим, что он пишет.

"Нередко охотники поедали лучшее мясо прямо на месте, а в лагерь несли лишь остатки. Исаак Шапера описывал традиции потребления дичи бушменами !кунг. Всё мясо, добытое стрелой, является табу (soxa), и его нельзя есть до тех пор, пока его не попробует один из статусных мужчин (гейкойб). «Печень, однако, съедается мужчинами сразу же после того, как животное было разделено, и, таким образом, исключается из сферы действия soxa для мужчин, но для женщин это soxa» [Schapera, I. 1930. The Khoisan Peoples of South Africa: Bushmen and Hottentots. London: George Routledge and sons.: page 99]. При этом для женщин в принципе существует единственная часть туши, которую можно есть, - так называемая часть ное-ди (ǂnoe-di), которую женщины могут разделять и с детьми. Считается, что если женщины съедят какое-либо другое мясо, кроме ное-ди, то впоследствии яд стрелы не потечёт после попадания в животное, а значит, испортит охоту".

Значит, согласно утверждению Павла Соболева, мужчины-охотники поедали лучшее мясо прямо на месте, а в лагерь, женщинам и детям, приносили лишь объедки [1].

А теперь читаем о главном табу охотников.

Крис Найт в своей монографии "Blood Relations. Menstruation and the Origins of Culture" отмечает один очень интересный обычай традиционных обществ охотников и собирателей, согласно которому добытчик еды вкушает пищу лишь в самую последнюю очередь.

"Хьюго Рид в общих чертах писал об индейцах округа Лос-Анджелес, что у охотников, особенно у молодых, «были свои особые суеверия»: «Во время охоты они никогда не пробовали еды; а по возвращении не пробовали то, что сами убили, считая, что тот, кто ест свою дичь, вредит своим охотничьим способностям». Среди хуанено на юге правило, согласно которому охотник не должен есть свою дичь или рыбу, соблюдалось неукоснительно. «Нарушение этого правила вело к неудаче и, возможно, к болезни» (Kroeber). Эти индейцы фактически использовали особый глагол pi'xwaq, означающий «заболеть от поедания собственной добычи». Францисканский миссионер Боскана (1846) в самом начале осуждал подобные верования как «нелепые», отмечая, что «охотники на оленей никогда не могли употреблять в пищу оленину, добытую ими самими, а только ту, которую добыли другие, по той причине, что, если бы они это сделали, им бы больше не удалось добыть». Рыбаки придерживались той же точки зрения в отношении своей рыбы. «Но ещё более странным, — продолжал Боскана, — был обычай среди молодых людей, отправлявшихся в лес на поиски кроликов, белок, крыс или других животных. Им приходилось брать с собой товарища, потому что тот, кто убил дичь, не мог её есть – если же и ел, то через несколько дней начинал жаловаться на боли в конечностях и постепенно истощался. Поэтому двое отправлялись вместе, чтобы обменяться результатами своей вылазки. О южнокалифорнийском Луизефио Крёбер пишет, что когда человек убивал оленя или кроликов, он приносил их в лагерь: тогда люди ели мясо, но он сам не принимал участия. Если бы он съел мясо убитых им животных, даже совсем немного, он не смог бы убивать других.

Патриархат или матриархат?

Павел Соболев в своей монографии "Патриархат: истоки и древность" приводит запись Фритьофа Нансена о положении женщин у эскимосов. Нансен говорит, что не согласен с авторами, считающими положение женщины здесь угнетённым, и добавляет: «Конечно, согласно первобытным взглядам эскимосов, женщина считается собственностью мужчины: они  могут украсть, купить или обменять своих жён, иметь их несколько, если у них на то есть средства. Тем не менее, обращение с женщинами всегда хорошее, пожалуй, даже лучше, чем у других народов, где взгляд на женщин как будто несколько иной» [Нансен Ф. На крайнем севере. Жизнь эскимосов. – СПб: изд-во О. Н. Поповой, 1903. С. 52]. И уже дальше полярник подробно описывает положение дел: в обязанности мужчины входит только охота на крупную дичь, а затем уже в дело вступают женщины – они должны разделать эту добычу, а также «варить кушанье, дубить кожи, обтягивать ими каяки и другие лодки, шить одежды и справлять всякие домашние работы. Если семья выехала на оленью охоту, то мужчины только убивают животное, а женщины волокут убитого зверя к шатру, что иногда представляет весьма нелёгкую задачу… Мужчина проводит большую часть времени на море, а женщина сидит дома и почти постоянно занята работой; мужчины, вернувшись домой, обыкновенно только лентяйничают, спят или занимаются рассказами. Единственным их занятием на суше является чистка и починка охотничьих снарядов». 

"То есть Нансен рисовал самую типичную картину для всех традиционных народов (даже скотоводческих и земледельческих), где женщины выполняют преимущественную часть работ, тогда как свободное время бывает только у мужчин, но исследователями это просто обозначается как «традиционное разделение труда», и вопрос считается закрытым", - комментирует Павел Соболев.

"К этому можно добавить, - далее пишет он, - что эскимос не может отправляться в дальний поход без жены. А если жена почему-то не может, то он должен одолжить жену у соседа. Зачем? Затем, что помимо приготовления пищи и починки одежды в задачи жены входит и разжёвывание замёрзших подошв обуви мужа по утрам. Обратная картина – чтобы муж жевал обувь жены – немыслима для всех традиционных обществ".

И это — патриархат?! 

По-моему, это больше похоже на матриархат. Потому что здесь мужчины ведут себя как дети малые и несмышлёные. А женщины, как заботливые матери, кормят их, обувают и одевают. Опять же, как любящие матери, жёны смотрят "сквозь пальцы" на своих мужей, когда они бездельничают, как дети. Как ребёнок без сопровождения мамки никуда не выходит, так и эскимосский мужчина не отправляется в дальний поход без жены. Она ему, как младенцу, разжёвывает замёрзшие подошвы обуви по утрам, что равносильно подвязыванию слюнявчика и одеванию подгузника в современном цивилизованном обществе.

Я уже не раз говорил, и ещё раз с удовольствием повторю, что матриархальное устройство общества было чрезвычайно выгодно мужчинам. Они жили беззаботно, как дети, под присмотром работящих и любящих матерей, которые баловали их и подтирали им задницы. То был золотой век, золотое детство человечества. 

Метаморфозы брачных отношений.

Французский антрополог Морис Годелье (Maurice Godelier) предположил, что:

«Когда брак и союзы начинают основываться в первую очередь на обмене богатства на женщин, больше нет необходимости строить крупные системы инициаций для контроля над женщинами и молодёжью. Теперь они контролируются иным образом, где экономические и материальные отношения преобладают над идеологическим контролем. Поскольку брак основывается на доступе индивидов к этим благам (свиньи, раковины и т.д.), достаточно контролировать доступ индивидов к этим благам, чтобы подчинить их социальному порядку. В Новой Гвинее, где выплачивается брачная компенсация, поскольку мужчины контролируют использование и обращение свиней, они контролируют женщин и молодых мужчин, которые зависят от них в вопросе брака».

С этим нельзя не согласиться.

Как я себе представляю, накопление "первоначального капитала" отдельными мужчинами происходило параллельно с разрушением общинных начал. Одно стимулировало другое, потому что невозможно накопить богатство внутри общины. В общине, как в большой семье, каждый имеет право на "кусок" твоей добычи. Надо либо выйти из общины, либо развалить её, чтобы ни с кем не делиться своим богатством.

Накопленное богатство произвело грандиозный переворот в брачных отношениях, поставило всё с ног на голову. 

Раньше бедному общиннику нéчего было предложить невесте кроме своих трудолюбивых рук. У большинства охотников и собирателей жена мужчины никогда не была просто «завоёвана». Она не передавалась внезапно, в ходе единовременной, разовой сделки, называемой «браком». Её приходилось заслуживать в течение многих лет или даже десятилетий, в процессе, известном как «обслуживание невесты».

Филлис Кэберри столкнулась с этой моделью у аборигенов Западной Австралии, описывая передачу подарков от мужчины родственникам его жены как «постоянное истощение ресурсов мужчины на протяжении всей его жизни».

У сибирских юкагиров нам рисуют картину молодого мужчины, которого приводят в дом родственников жены, где он должен «служить» жене «до тех пор, пока живы все члены семьи старше её». Его положение строго подчинённое: он не должен ни смотреть, ни разговаривать с родителями и старшими родственниками своей жены. Он должен подчиняться всем приказам этих родственников. Продукты его охоты и рыбалки находятся под контролем его тёщи. Иногда мужчине не разрешалось даже видеть свою тёщу, не говоря уже о неуважительном отношении к ней, и ему приходилось убегать или прятаться, когда она приближалась. Это может помочь объяснить, почему во многих традиционных культурах образ тёщи был наделён – в глазах мужей – устрашающей сверхъестественной силой.

Совсем другая картина брачных отношений рисуется, когда за невестой приходит богатый жених. Как правило, жениху-папуасу требуется 30 свиней, чтобы купить себе невесту. Когда молодая жена выкормит 30 поросят, папуас покупает себе вторую жену. Потом третью... И все дела... И никаких инициаций...

О "женских домах".

В предыдущей записи я пришёл к выводу о том, что ключевую роль в установлении патриархата сыграли коллективные мужские инициации. Как показывают разные авторы этнографических исследований, инициации являлись сердцевиной антиженской идеологии в обществах собирателей и примитивных садоводов. Кроме того, что в инициациях юношей символически умерщвляли (тем самым избавляя от проклятия «быть рождёнными женщиной»), а затем возвращали к жизни в виде другой сущности (мужчины, рождённого без участия женщины); в ходе этих же обрядов мужчины устраивали тайные ритуалы, наряжаясь в своих «демонов»-покровителей и затем нападая на женщин, запугивая звуком гуделок или флейт, и порой прямо декламируя мужское превосходство над женщинами и обязанность последних им подчиняться. 

Тайные союзы (или тайные общества) можно рассматривать как следствие коллективных мужских инициаций. У этих союзов были очень важные социальные функции. Это – подчинение женщин, подростков, детей авторитету и власти мужчин, упрочение их влияния; противостояние всему тому, что мешало развивающимся отношениям патриархального типа (см.: Тысячи лет самоутверждения мужчин).

Члены тайных союзов строили для себя специальные мужские дома — центры мужской самоорганизации и солидарности. У племени ангами-нага (Индия) мужчина в течение года после свадьбы должен был спать вместе с юношами в мужском доме. Только по истечении этого срока он мог перейти в семейную хижину. На островах Новые Гебриды (Меланезия) мужчина получал право перейти из мужского дома в свой семейный дом через несколько лет после вступления в брак. У индейцев карок, шаста, хупа (Калифорния) мужчина жил в одном шалаше с женой лишь летом. В остальное время года он вместе со всеми остальными мужчинами спал в мужском доме, где проводил и досуг.

Идеология — всё, палка — ничто.

Кристоф Дарманже в конце своей монографии "Primitive communism is not what it used to be: at the origin of male domination" делает такое резюме: "Мужское господство — по крайней мере, в его специфически человеческой форме — уходит корнями в далёкое прошлое, задолго до появления социальных классов и государства, даже до возникновения богатства и неравенства: оно является продуктом самой элементарной формы разделения труда, того, которое распределяет задачи в зависимости от пола". В большинстве обществ, признаёт автор, охота на крупную дичь – всегда привилегия мужчин. Женщины же собирают растения, ловят мелкую дичь, а также таскают топливо для костра, смотрят за детьми и готовят еду – в общем, занимаются, чем угодно, только не охотой на крупную дичь [1]. Причём формального запрета такой охоты для женщин почти нигде нет, зато есть запрет на владение или даже на взаимодействие с оружием – с копьём или луком. Оружие у собирателей всей планеты – сугубо мужская вещь.

Таким образом, согласно умозаключению Кристофа Дарманже, весь патриархат держится исключительно на оружии — от первобытности и до настоящего времени. Можно сказать и иначе: патриархат держится на насилии, которое мужчины осуществляют с помощью оружия.

Здесь можно было бы поспорить с Кристофом Дарманже, предъявив ему охотников-бушменов, которые хотя и владеют оружием, но добычу распределяют не они, а их женщины. Почему они за много тысяч лет не обратили своих женщин в жалких рабынь, как это сделали некоторые общества папуасов, — непонятно. 

Переводчик в своём послесловии говорит: "Увлекшись (безуспешным) поиском материальных причин мужского господства, Дарманже, разумеется, игнорирует другое объяснение - уходящее в символическое и идеологическое. Он даже не столько игнорирует, сколько откровенно бежит от самой возможности такого допущения – все его рассуждения и выкладки подчинены именно этой цели. Для Дарманже как марксиста это terra prohibita, запретная территория. Хотя он сам признаёт, что у разных обществ мужское господство очевидным образом обслуживается мифами и ритуалами (то есть самой что ни на есть сферой идеологии), касается он этих фактов так аккуратно, будто это жгучий уголёк. Показательно, что наиболее прямо о роли верований в удержании подчинённого положения женщин Дарманже говорит только на примере папуасов баруйя, но при этом он прекрасно знает и просто решает не акцентировать, что в действительности так обстоит фактически у всех народов охотников-собирателей и примитивных садоводов. Религиозные верования аборигенов как Австралии, Южной Америки, так и Африки в этом плане почти идентичны: женщины стигматизировались, а мужчины возносились (особенно путём инициаций, в ходе которых фактически объявлялись существами высшего порядка благодаря ритуальному умерщвлению и последующему перерождению уже силами сверхъестественного существа – покровителя инициаций, создателя всех мужчин)".

Сарматские "барыни".

Кристоф Дарманже вполне признаёт реальность существования сарматских "амазонок". И хотя он ничего не сообщает про скифов, уже к 1991 году и в европейских скифских захоронениях были найдены более 100 могил женщин-воинов; до трети всех женщин были воинами – см. В. Гуляев «Скифы. Расцвет и падение великого царства». Эта культурная черта, по-видимому, разделялась по крайней мере ещё одним народом того же типа, саками (также называемыми восточными скифами), которые жили в восточной части степи, вплоть до предгорий Тянь-Шаня и Алтайских гор, на границе с Китаем. Несколько раскопок на этой территории дали сопоставимые результаты, выявив женские останки, богато снабжённые оружием или церемониальными предметами.

"В регионе Казахстана доля женщин, даже невооружённых, занимающих центральное положение в курганах, достигает поразительных трёх четвертей", - говорит К. Дарманже. - "Однако было бы неразумно делать из этого материала вывод, что сарматы были действительно матриархальными. Нет никаких доказательств того, что женщины этих степных народов фактически руководили мужчинами. С другой стороны, нет сомнений в исключительном уважении и возможностях, которыми пользовались женщины в этих обществах, по крайней мере в аристократических классах".

Удивительный тип - этот Дарманже! С одной стороны, он вроде бы признаёт, что сарматские женщины (по крайней мере, некоторые) составляли класс аристократии и пользовались исключительным уважением, а с другой стороны, он говорит, что никакого матриархата у сарматов не было.

Поскольку общества сарматов были до-государственными, у них не было царей. Стало быть, их общественное устройство было клановым, общинным. Ну и представим себе, что во главе клана находилась женщина. Разве это не матриархат?

Для сравнения, представим себе картину из недавнего прошлого царской России. Вот так крепостные крестьяне встречали свою барыню:

Пережитки матриархата в Западной Африке.

Игбо (или ибо) — народ, проживающий преимущественно на юго-востоке Нигерии. До колонизации игбо не имели чёткой самоидентификации в качестве отдельного народа. 

Территория проживания игбо.

Традиционное общество игбо было децентрализованным. В отличие от многих других африканских этнических групп, у игбо не было центрального правителя или монархии. Основу социальной и политической организации составляли кланы и независимые деревни, которые управлялись советами старейшин. Решения по важным вопросам (земельные споры, семейные конфликты, вопросы безопасности) принимались коллективно с участием всех взрослых жителей общины.

Кристоф Дарманже говорит, что "женщины игбо, помимо участия в политической жизни общины, имели свои собственные собрания, микири, которые были суверенны в своей сфере компетенции. Вопросы, касающиеся исключительно женских интересов, таких как их собственные экономические деятельности, решались там. Но микири также могли решить действовать против мужчин, индивидуально или коллективно. Чтобы обуздать мужа, чьё поведение считалось недостойным, главным оружием женщин было «сесть на мужчину», как они это называли. Операция заключалась в том, чтобы собраться перед домом виновного, петь песни на всю громкость, открыто ставить под сомнение его мужественность и даже бросать песты в его хижину или обмазывать её грязью. Сцена могла продолжаться до поздней ночи, пока мужчина не исправлялся.

Женщины не только отстаивали свою волю против отдельных мужчин, но иногда и против мужского сообщества в целом. В таких случаях предпочтительным средством действия были забастовка и бойкот. Один наблюдатель сообщает о нескольких эпизодах:

«После неоднократных просьб женщин расчистить дороги к рынку (что было обязанностью мужчин), все женщины отказались готовить для своих мужей, пока просьба не была выполнена (...) В другой раз мужчины одной деревни решили, что женщины должны прекратить торговать на более отдалённых рынках, с которых они не возвращались до поздней ночи, потому что мужчины боялись, что женщины вступают в сексуальные отношения с мужчинами в тех городах. Однако женщины отказались подчиниться, поскольку возможность покупать на одном рынке и продавать на другом была основой получения прибыли. Угрозы коллективного возмездия были достаточны, чтобы заставить мужчин капитулировать».

Возможность женщин отстаивать свою точку зрения была связана с их экономическим положением. Женщины игбо имели свои собственные источники дохода: съедобная сердцевина пальмовых деревьев принадлежала им по праву, как и продукты их ремесла или торговли. Однако политическое действие женщин игбо не ограничивалось участием в женских собраниях. На политическом уровне общество игбо, хотя и не знало государства, тем не менее обладало почётными «рангами», на которые мог претендовать любой человек, если его красноречие, щедрость и, прежде всего, его богатство позволяли это. При этом «статус женщины определялся больше её собственными достижениями, чем достижениями её мужа. Однако ресурсы, доступные мужчинам, были больше; поэтому, хотя женщина могла занимать более высокое положение среди женщин, чем её муж среди мужчин, очень немногие женщины могли получить высшие титулы, которые были основным источником престижа».

Нельзя покинуть игбо, не упомянув драматический эпизод 1929 года, когда женщины массово восстали после объявления мер, которые напрямую затрагивали их экономические интересы. Восстание было направлено против мужчин-вождей, назначенных британской властью, и разграбило несколько европейских магазинов. Оно было подавлено с кровью под огнём колониальной армии, которая убила несколько десятков человек.

Деревня Ganvié на озере Nokoué, Бенин

След Чамки.

"Эта лапка — след Чамки. 

Той самой, что была Великой Богиней, когда мир ещё только собирался из тьмы и воды. Когда не было ни неба, ни земли, а была только она — та, что ныряла в самую глубину (Чамка-нырок у Чувашей) , туда, где темно и страшно, и возвращалась с комочком земли. Она держала небо и землю на своих плечах, и её сила была в близости: она жила в каждой капле росы, в каждом всплеске волны, в каждом вдохе ветра. К ней шли не в храмы, а к реке, козеру, к тихому омуту, где вода кажется чёрной, как ночь. И она отвечала — не громким голосом, а рябью на воде, криком ночной птицы, внезапным холодом, пробегающим по спине.

Но время шло, [и с наступлением патриархата] Великая Богиня Чамка, близкая и тёплая, как домашний очаг, начала медленно отступать на небо, туда, куда человеку уже не дотянуться рукой. Так появился Чамо-Паз — новый бог, строгий и величественный, тот, кто смотрит сверху и держит порядок. Он не плещется в воде, не сидит на коряге, не расчёсывает мокрые волосы. Он — над всем этим. Он — тот, кто утвердил законы, по которым теперь живёт мир. И в этом переходе — от Чамки к Чамо-Пазу — отразилось не просто изменение имени, а целая смена эпох: от матриархальной близости к божеству, когда оно было рядом, в каждом дне, к патриархальной вертикали, где бог ушёл на небеса, а человек остался на земле.

А женщина-литейщица у очага стала той, кто хранил память об этом переходе. Она брала в руки глиняную форму, грела металл до красноты, шептала что-то своё — может, имя Чамки, может, просьбу, может, просто тишину — и лила. И в этой маленькой лапке застывало не только олово или бронза. В ней застывала связь между двумя мирами: между старой, близкой богиней и новым, далёким богом. Между тем, что было внизу, в воде, и тем, что теперь наверху, в небе. И когда девушка цепляла эту подвеску к поясу, она словно говорила миру: «Я помню, кто был первым. Я помню, как нырять и возвращаться. Я умею держать в себе и глубину, и высоту»."

Автор текста - Александр Гаврилов. Источник.

Об истоках мужского господства.

"Самым прямым и решающим следствием мужской монополии на охоту на крупную дичь и оружие является их монополия, или квазимонополия, на организованное насилие и, как следствие, на войну и на то, что можно назвать, с налётом анахронизма, внешней политикой. Предоставив мужчинам основные средства принуждения, эти общества дали им ключи к публичной сфере, к прямой власти над другими людьми и, в частности, над женщинами.

Это очевидно в большинстве классовых обществ, где осуществление государственной власти является в первую очередь, если не исключительно, мужским делом. По определению, примитивные общества не знают государственной власти; но даже если она не осуществляется конкретным аппаратом или даже не формализована как таковая, политические функции существуют и там, и они так же сосредоточены в мужских руках, как и в государственных обществах.

Таким образом, именно в этой монополии на войну и оружие, другими словами, в монополии на политику (внешнюю или нет), находится фундаментальный рычаг мужского господства", - пишет Кристоф Дарманже в своей монографии «Первобытный коммунизм уже не тот: у истоков мужского господства».

Позаимствовав у автора сих слов его метод придирок, я оспорю данное мнение. 

Во-первых, далеко не все архаические общества практиковали охоту на крупную дичь. Кроме мамонтов на земле было полным-полно всякого мелкого зверья, и можно было охотиться с помощью капканов и ловушек.

Цимшианы.

Цимшиа́н, цимшианы — группа индейских народов в Канаде и в США. Культура цимшианов относится к типу культуры индейцев северо-западного побережья Северной Америки. 

Территория проживания цимшианов

Традиционные занятия — рыболовство, сухопутная и морская охота, собирательство, ремёсла. У цимшианов было 4 экзогамных матрилинейных тотемных фратрии (птех): Ворона, Орла, Волка, Косатки. Каждая фратрия обладала парой тотемов, например, фратрия Орла — орёл и бобр. Основная социальная единица — матрилинейный род, иногда совпадавший с домохозяйством, т. н. «дом» (валп), владевший промысловыми угодьями (из Википедии). 

Известный этнолог Франц Боас отметил, что женщины цимшиан, возглавлявшие знатные семьи, могли участвовать в собраниях, которые де-факто управляли деревнями, или даже официально возглавлять их. Точные обстоятельства, при которых это было возможно, неясны. В любом случае: «Женщины-вожди не были аномалией, хотя их могло быть немного. Что более важно, жёны вождей имели прямой доступ к публичной власти во время частых отсутствий своих мужей».

Реальное участие женщин в политической сфере шло рука об руку с высокой степенью автономии в личной сфере, даже в вопросах сексуальности: «Женщины высокого статуса имели любовников-рабов, в то время как другие пользовались сексуальной свободой, которая приносила им богатство и престиж. Женщины, считавшиеся удачливыми, сожительствовали с охотниками, часто с одобрения своих мужей, так как они щедро вознаграждались за свои услуги» (цит. по: Дарманже К. Первобытный коммунизм уже не тот: у истоков мужского господства. С. 216, 217).

Вот интересный вопрос: почему в одно и то же время, но на разных территориях, положение женщин отличается как небо от земли? Кристоф Дарманже говорит, что в некоторых обществах австралийских аборигенов «женщина - меньше, чем пыль», а у цимшианов женщины - вожди(хи), и мужчины-рабы ублажают их, исполняя все их прихоти в сексе.

О женском отвращении к оружию.

На древнегреческой вазе вы видите изображение героя, поражающего копьём амазонку. 

Ахилл и Пентесилея. Рисунок на древнегреческой амфоре

С одной стороны, здесь всё нормально: "на войне, как на войне". Шлемы, щиты, копья...

Но, с другой стороны, ненормально то, что женщина держит в руке копьё.

Кристоф Дарманже сообщает, что женщины-собирательницы племени !кунг подвергаются большому риску, потому что ходят безоружными, не беря с собой копий или луков или стрел для самозащиты.

"Во многих обществах охотников-собирателей женщинам запрещено прикасаться к холодному оружию. Они могут участвовать в загонах или охотиться на мелкую дичь самостоятельно, например, выкуривая её, оглушая или ловя сетями. Но нигде женщины как группа не охотятся с использованием специализированного оружия мужчин. Запрет особенно силён в отношении наиболее смертоносных режущих и колющих орудий, а именно копий и луков".

Кристоф Дарманже говорит, что все обоснования этой несовместимости женщин с холодным оружием вращаются вокруг опасности соприкосновения крови женщин (особенно менструальной) с кровью дичи. И он приводит несколько характерных примеров:

"Когда команчи путешествовали, любимая жена воина могла нести его щит. Но если у неё были месячные, воин нёс щит сам. У бакитара Центральной Африки женщины не могли касаться оружия своего мужа, иначе оно становилось бесполезным. Индейцы Британской Гвианы приписывали неудачу охотника тому, что его оружие было тронуто менструирующей женщиной. В Амазонии, у гуаяки: «Если бы женщина взяла на себя смелость схватить лук, она, несомненно, навлекла бы на его владельца пане, то есть неудачу на охоте, что было бы катастрофой для экономики гуаяки». То же самое относится и к !кунг: «Женщине не положено касаться охотничьего снаряжения мужчины в любое время, потому что это уменьшит его способность охотиться. (...) Эффект от прикосновения женщины к охотничьему снаряжению гораздо сильнее, если у неё месячные».

Женщины-бердаши.

"Бердаши (от фр. berdaches), или люди с двумя душами (англ. Two-Spirit People) — люди третьего пола в культуре различных индейских народов Северной Америки, то есть представители одного биологического пола, принимающие гендерную идентичность другого. Часто выполняли культовые функции" (из Википедии).

Я раньше думал, что бердашами были только мужчины, "превращённые" в женщин. Но, оказывается, были и женщины, "превращённые" в мужчин!

По словам Кристофа Дарманже, "женщины-бердаши могли становиться известными охотницами, воительницами и даже политическими лидерами, как, например, Женщина-Вождь, знаменитая охотница и воительница из племени кроу, которая сама имела четырёх жён, чьи обязанности включали обработку шкур убитых ею животных". Западные путешественники, встречавшиеся с ней (Рудольф Курц, Эдвин Дениг), были очарованы её личностью и сравнивали её с мифическими амазонками, называя «Абсарока Амазонка» (абсарока — самоназвание кроу).

Полигиния как следствие появления "аппарата насилия".

Кристоф Дарманже пишет: "Неизвестны случаи, когда женщины, мало или совсем не участвуя в экономическом производстве, занимали бы благоприятное социальное положение. Но, с другой стороны, существует множество примеров, где женщины вносят порой значительный вклад в производство, не получая от этого выгоды. Это, например, имеет место во многих австралийских племенах. В некоторых из этих обществ, где работа жены представляет собой источник богатства для её мужа, участие женщин в производительном труде не является гарантией их эмансипации; напротив, оно оказывается основной причиной их подчинения".

И Кристоф Дарманже живописует все "прелести" такого подчинения:

Например, "у народа вола, земледельческого племени Новой Гвинеи, подсчитано, что женщины тратят примерно в пять раз больше времени, чем мужчины, на производительные задачи. Мужчины проводили большую часть своих дней на религиозно-политических церемониях, более или менее дальних визитах, войне и... безделье. В результате: «Оказывается, что женщины, ответственные за выращивание основных культур, в значительной степени являются поставщиками пищи (...) Они сажают и собирают более 90% по весу растений, составляющих преимущественно вегетарианскую диету вола».

Однако это не мешает им в ряде случаев быть открыто подчинёнными мужчинам. Можно даже добавить, что в определённых обстоятельствах их участие в производительном труде является дополнительным элементом, который играет им в ущерб и усиливает это подчинение: это, например, будет способствовать усилению склонности к полигинии. Это выражено в новогвинейской пословице: «мужчина женится, чтобы получить пару рук», и проиллюстрировано в том же регионе народом киваи, которые объясняют, почему мужчины стремятся накапливать жён: «Одна женщина идёт в сад, другая — за дровами, третья — ловить рыбу, четвёртая — готовить, а мужчина зовёт много людей, чтобы поесть».

Таким образом, для женщин участие в производительном труде не является синонимом высокого социального положения. 

Другими словами, участие женщин в производительном труде в целом и в производстве пищи в частности представляется необходимым, но недостаточным условием для их благоприятного положения по отношению к мужчинам".

Да, тут есть над чем задуматься... Отправной точкой для размышлений будет вот эта картинка:

Доказательства матриархата Кристофу Дарманже.

Christophe Darmangeat в своей монографии "Primitive communism is not what it used to be: at the origin of male domination" говорит, что "нет известного общества, в котором женщины занимали бы безусловно доминирующую позицию. Нет также никаких свидетельств или даже намёков на то, что такая ситуация когда-либо имела место в прошлом. Пока не доказано обратное, матриархат, если это слово вообще что-то значит, никогда не существовал".

Всё уже давно доказано. Цитирую: "Древняя ДНК из захоронений каменного века в Турции наконец положила конец многолетнему спору о том, был ли протогород Чатал-Хююк 9 000 лет назад матриархальным обществом. Исследование подтвердило то, что эксперты давно подозревали: женщины и девочки играли ключевую роль в этой аграрной общине. Это новое исследование было опубликовано в Science. Исследователь Мехмет Сомел, эволюционный генетик из Ближневосточного технического университета Турции, рассказал Live Science: «Для Чатал-Хююка мы получили старейшую генетически выявленную модель социальной организации в обществе, занимающимся производством пищи. И это модель, ориентированная на женщин»". Вывод: если в Чатал-Хююке ок. 7200—6000 гг. до н. э. существовала социальная "модель, ориентированная на женщин", то, надо полагать, та же модель существовала и в других неолитических поселениях Анатолии. Оттуда, из Анатолии, земледельцы перенесли матриархальную модель и на территорию Европы.

Этнографы собрали по всему миру сотни и тысячи свидетельских показаний существования матриархальных обществ. Я здесь приведу лишь одно из них, в качестве опровержения голословных заявлений Кристофа Дарманже.

Р. Бриффо говорит о высоком положении женщин на островах Микронезии: 

"Старый миссионер, посетивший «дикий остров» в архипелаге Ладронес (исп. Islas de los Ladrones — «острова Воров» — так до начала XX века называли Марианские острова), с расхожими представлениями о подавленном положении женщин среди дикарей, так описывает своё разочарование: «Женщины в этой стране присвоили себе те права, которые повсюду принадлежат мужьям. Жена абсолютно правит домом. Она — хозяйка, и муж не может распоряжаться ничем без её согласия. Если он не проявляет всего уважения, которое жена имеет право от него требовать, если его поведение непредсказуемо или если она в плохом настроении, она плохо с ним обращается или же уходит от него и возвращает себе свою первозданную свободу. Её дети следуют за ней. Таким образом, бедный муж иногда испытывает горечь, оказываясь без жены и детей вследствие плохого настроения или прихоти капризной женщины». Далее автор описывает, как, если жена подозревает мужа в поведении, которое ей не нравится, она призывает всех своих родственниц женского пола к оружию — в буквальном смысле, ибо они приходят вооружённые копьями и дубинками и грабят всё имущество виновного мужчины, часто заканчивая разрушением дома" (C. Le Gobien, Histoire des isles Marianes, pp. 59 sq.).

И кто скажет, что это не матриархат?!

Андаманцы (2).

 В продолжение записи Андаманцы.

Андаманцев, коренное население Андаманских островов, обычно рассматривают как остаток одного из древнейших человеческих сообществ. Они смогли донести до нашего времени (естественно, не полностью в первоначальном виде) самые ранние формы социальной организации и культуры, фиксируемые источниками.

В предыдущей записи говорилось  о некоем подобии "геронтократии" у андаманцев ("в эгалитарном обществе андаманцев существует единственная привилегия — это привилегия возраста") и отмечалось, что у них нет ни вождей, ни патриархов. Кристоф Дарманже намекает на некое подобие матриархата у аборигенов Андаманских островов, ссылаясь на запись Эдварда Мэна, который провёл среди них 11 лет в конце XIX века:

«Одной из самых поразительных черт их социальных отношений является заметное равенство и привязанность, существующие между мужем и женой; тщательные наблюдения, проводившиеся на протяжении многих лет, доказывают, что не только авторитет мужа является более или менее номинальным, но и что нередко андаманские мужья оказываются в значительной степени на побегушках у своих жён: короче говоря, уважение и внимание, с которыми обращаются к женщинам, могли бы с пользой быть переняты определёнными классами в нашей собственной стране».

Мэн также подчёркивает силу супружеских уз и андаманский идеал строгой моногамии.

Два "столпа" общества аборигенов: геронтократия и теократия.

Кристоф Дарманже в своей монографии «Первобытный коммунизм уже не тот: у истоков мужского господства» говорит, что "в течение 150 лет после своего прибытия [в Австралию] европейцы единодушно описывали состояние женщин-аборигенов как ужасное. Однако в 1930-х годах этнологическое исследование, проведённое женщиной-антропологом по имени Филлис Каберри, перевернуло эту точку зрения. Каберри утверждала, что женщины аборигенов далеко не были угнетёнными и бесправными существами, какими их ранее изображали, а являлись равными мужчинам и имели такой же контроль над своей личностью, как и мужчины над своей. Эта новаторская работа открыла совершенно новый путь, по которому затем пошли другие исследователи, приняв все или часть её выводов. В некотором смысле эти учёные — подавляющее большинство из которых были женщинами — одержали частичную, но неоспоримую победу: уже несколько десятилетий ни один антрополог даже приблизительно не приравнивает женщин аборигенов к рабыням".

Вот это действительно архиважно, какая "прошивка" в мозгах у антрополога. Европейское общество XIX века кишмя кишело людьми, заражёнными идеями расизма и социального дарвинизма, империализма и колониализма. Не надо забывать о том, что, наряду с шоу уродцев, для широкой публики Европы, США и Японии предлагагалось такое развлечение как посещение человеческих зоопарков. Демонстрация "дикарей" в этих зоопарках практиковалась с 1875 по 1930-е годы, накануне расцвета нацистских и фашистских идеологий. Понятное дело, что многие европейцы XIX века смотрели на аборигенов через призму собственного великордержавного шовинизма и видели лишь то, что хотели видеть в "дикарях". Эти их заметки подхватывает и цитирует Кристоф Дарманже.

Но, как говорится, нет худа без добра: говоря о новом поколении антропологов, Дарманже указывает на два фундаментальных открытия, сделанные ими при изучении австралийских аборигенов.

Во-первых, это признание важности возраста в приобретении социального влияния в австралийских обществах. Не случайно их часто описывали как «геронтократии». "Повсеместно старшие члены общества, будь то мужчины или женщины, оказывали неоспоримое (и часто обременительное) влияние на младших. Нет сомнений, что зрелые женщины обладали очень реальным социальным влиянием", - признаёт Дарманже.

Во-вторых, Дарманже делает ещё более важное признание о том, что тип общества формирует религия. Указывая на то, что самые сокровенные тайны раскрывались только взрослым мужчинам, прошедшим долгую и болезненную инициацию, Дарманже делает верный вывод о том, что "доминирующее положение мужчин в религии является как отражением, так и основой их доминирующего положения в обществе". Соответственно, мы можем с большой долей уверенности утверждать, что доминирующее положение женщин в религии того или иного древнего общества может свидетельствовать о матриархате.

"Изучение обществ аборигенов пострадало от того, что долгое время этнографические данные собирались почти исключительно мужчинами", - говорит Дарманже и обвиняет их в «мужской предвзятости». Эта мужская предвзятость, между прочим, очень хорошо заметна и в России. В качестве характерного примера предвзятой истории можно взять "Историю государства российского" Н. М. Карамзина. Вся его история представляет собой череду описаний государей и их деяний, то есть войн. О жизни русского народа в "Истории" — ни слова, ни полслова. По меткому замечанию А. С. Пушкина,

В его «Истории» изящность, простота

Доказывают нам без всякого пристрастья

Необходимость самовластья

И прелести кнута.

Критика критика.

Сижу и читаю монографию французского антрополога-марксиста Кристофа Дарманже «Первобытный коммунизм уже не тот: у истоков мужского господства» (2024). Прочитал уже 100 страниц этого критика матриархата, и — ничего интересного. Одни сплошные придирки: «и то не так, и это не эдак». 

В качестве характерного примера его придирок приведу здесь пример того, как он одним махом расправляется с матрилинейностью. Она, матрилинейность, дескать, никогда не давала женщинам никаких преимуществ. И он приводит рассказ наблюдателя XIX века (со ссылкой на Powell 1883, p. 85) про толаи, племя садоводов в Новой Британии, организованное в матрилинейные кланы:

«Вождь, живущий на берегу залива Бланш, купил молодую жену, которая плакала и хотела вернуться к своим друзьям и не хотела работать. На это её муж разозлился, сказав ей, что, раз она бесполезна как жена, он использует её другим способом, что он и сделал, немедленно убив её и приготовив её тело для пира».

Ну, таким же образом можно было бы привести пример маньяка-людоеда Джумагалиева, убивавшего и поедавшего женщин, и на этом основании утверждать, что женщины в СССР не пользовались никакими правами.

Вот ещё один интересный пассаж. Указывая на племя яномами в джунглях Амазонки, Кристоф Дарманже говорит, что большинство тех, кто их описывал, пришли к выводу, что яномами характеризуются «крайним неравенством между мужчинами и женщинами; мужья осуществляют сильный контроль над своими жёнами, которые боятся и покорны».

Давайте немного перефразируем этот пассаж. Все политические тирании характеризуются «крайним неравенством между богатыми и бедными; государи осуществляют сильный контроль над своими подданными, которые боятся и покорны».

Хочется сказать Кристофу Дарманже: Да мы всё это знаем! Это давно вошло в народные поговорки, типа "нет того спорее, чем кулаком по шее". Но уж больно хочется пожить без рукоприкладства. И хочется найти "золотой ключик", открывающий тайну построения общества, противоположного обществу дикарей яномами. Существование человечества на Земле получит оправдание лишь в том случае, если такое альтернативное общество реально существовало в истории. Интересны даже всякие приближения к нему. А если ничего такого никогда и нигде не было, ну тогда остаётся лишь согласиться с определением Википедии, что "люди — род в семействе гоминиды отряда приматов".       

Как появилось "превосходство мужчины в браке"?

Ф. Энгельс говорил, что "превосходство мужчины в браке является простым следствием его экономического превосходства". С этим я согласен. В наши дни, если жена зарабатывает больше мужа, последний, как правило, "не возникает", живёт "тише воды, ниже травы". Но как исторически возникло это экономическое превосходство?

В архаическом эгалитарном обществе не могло быть и речи о каком-либо превосходстве. Письмо, отправленное Моргану миссионером, который провёл несколько лет среди ирокезов, свидетельствует об этом:

«Обычно женская часть правила [длинным] домом и, несомненно, была достаточно клановой в этом отношении. Запасы были общими; но горе нерадивому мужу или любовнику, который был слишком ленив, чтобы внести свою долю в обеспечение семьи. Неважно, сколько у него было детей или сколько имущества в доме, в любой момент ему могли приказать взять своё одеяло и уйти (...) Женщины были великой силой среди кланов, как и везде. Они без колебаний, когда требовался случай, сбивали рога, как это технически называлось, с головы вождя и отправляли его обратно в ряды воинов. Первоначальное назначение вождей также всегда оставалось за ними».

Значит, по идее, экономическое превосходство отдельных мужчин могло появиться лишь за рамками общинной жизни. 

Отгонное скотоводство представляло большой соблазн для пастухов выйти "из грязи - в князи". 

Когда коровы, овцы или козы принадлежат общине, тогда пастух — самый никчемный человек. Но стоит лишь ему "прихватизировать" общинное стадо, и он сразу превращается в богача. 

Каким образом происходила эта "прихватизация", мы не знаем, но она имела место быть. Скорее всего, некоторые пастухи договаривались и объединялись с изгоями, изнанными из общин за совершение тех или иных преступлений. Что такие банды реально существовали, о том свидетельствует, например, похищение сабинянок первыми римлянами.

К. В. Марахин. "Похищение сабинянок", 2016. Источник картинки.

Первоначальный Рим был заселён одними только мужчинами; женщины появились в нём в результате похищений и захватов во время бандитских набегов на соседей. 

Впрочем, пастухи не были такими голодранцами, как первые римляне; они запросто могли купить себе женщин в обмен на коров, коз или овец. 

Вот примерно таким образом и появилось то "экономическое превосходство мужчины в браке", о котором пишет Энгельс.