"Звёздочка" матриархата.

Из реконструкции духовного мира английской протестантки Грейс Майлдмэй (Grace Mildmay, 1552 - 1620) видно, что она она предавалась духовным размышлениям ("медитациям") примерно по четыре часа ежедневно (см.: С. Е. Фёдоров. Духовный мир знатной женщины к исходу средних веков: леди Грейс Майлдмэй и её медитации). При этом она вела своего рода дневник наблюдений "внутреннего человека", в котором оставила свои рассуждения о христианском "пути спасения". Леди Майлдмэй рассматривала свои медитации как "лестницу Иакова", поднимающую её над бренным миром, возносящую каждого праведника к таинствам божественного откровения: "Блаженна душа, которая слышит Бога... блаженны уши, которые слышат тихий шёпот зова, но не слышат рокота внешнего мира... поистине блаженны те, кто внимает истине, вещающей и поучающей изнутри" (P. 71-72).

Автор статьи обратил внимание на то, что "её интенсивные медитации как бы освобождали её от определённых обязанностей патриархального свойства. Они не только освобождали её, но и поднимали над необходимостью подчиняться мужу". 

"Да, уж..." - подумал я: "Нелегко заметить линию преемственности между менадой и христианкой протестантского толка, но такая линия всё же имеется". Параллель я вижу в том, что леди Грейс Майлдмэй, как менада, бежала из "презренного внешнего мира" в свой женский "внутренний мир". Различие лишь в том, что менады убегали к Дионису, а леди Грейс — ко Христу.

Подумать только: четыре часа медитаций ежедневно! Это значит четыре часа свободы от мужа, от семьи, от родственников и соседей, от общества и государства, вообще от окружающего [патриархального] мира. Мир ежесекундно требует: "надо [сделать] одно", "надо другое", "надо третье, пятое, десятое...". Мир "пристаёт" к ней, а она говорит ему: "Поди прочь, холоп! Дама медитировать изволит...".

Во все века религия была для женщин "отдушиной" в буквальном смысле слова. Я это давно заметил, и даже придумал особый термин — "священный матриархат". "Священный матриархат" — категория вне времени и пространства. В одни периоды истории он может вспыхивать "сверхновыми" звёздами, в другие периоды он едва теплится под спудом житейской беготни и толкотни (часто до "кровянки"). Вот, леди Грейс Майлдмэй была одной из таких "звёздочек" матриархата. 

Muttersprache über alles.

Слово κωφός по-гречески означало как «немой», так и «глупый»; а латинское «surdus» имело то же двойное применение: глухота и умственная неполноценность. Все, кто рождаются глухими, — говорит Аристотель, — вырастают лишёнными разума. Английское  слово «dumb» изначально означало «глупый» или «безмозглый», как и немецкое «dumm». У древних обитателей Северной Европы глухонемому ребёнку не давали имени, считая его лишённым человеческой души; если у него появлялась некоторая способность речи, ему давали имя.

Это крайне знаменательно, что в древности суть человеческая определялась не по "мясу" и не по костям скелета, а по дару речи. Есть осмысленная речь — есть человек; нет речи — нет и человека. 

Антропологи наших дней, типа С. Дробышевкого & Co, судят о человеке исключительно по "мясу". Если ископаемые кости более или менее похожи на человеческие, значит это кости наших "предков". 

При этом надо заметить, что книга Дробышевского «Палеонтология антрополога» была подвергнута критике, в частности со стороны профессора кафедры биологической эволюции МГУ Андрея Журавлёва, который охарактеризовал книгу как «палеохалтуру», отмечая в ней наличие «фактических ошибок, извращённых фактов и какой-то немыслимой безграмотности во всех научных областях».

Конвульсионерки янсенистов и крито-минойские жрицы.

Янсенизм во Франции напоминает мне христоверие ("хлыстовство") в России. Сами янсенисты редко принимали это название, считая себя просто католиками. Однако они создали своего рода "церковь внутри церкви", все члены которой вели подвижнический, аскетический образ жизни.

Одним из таких аскетов был Франциск Парижский.

Франциск Парижский.

Франциск умер вечером первого мая 1727 года, в возрасте тридцати шести лет. Янсенисты почитали Франциска святым, и сразу после похорон на его могиле стали происходить чудеса исцелений.  Начались паломничества, а с 1731 года молящиеся, простираясь на могиле святого, стали впадать в конвульсии, откуда впоследствии и произошло название «конвульсионеры». В состояние экстаза впадали даже дети; в особенности же ему были подвержены женщины.

В Википедии сказано, что "конвульсионеры были удивительно нечувствительны к боли, становясь буквально неуязвимыми". Там же говорится, со ссылкой на С. Цветкова, будто "некоторые выламывали пальцы у молодых женщин, рвали клещами их груди, кололи их тело железными прутьями и даже распинали их" (Источник).

Сеанс с участием конвульсионеров. Анонимная гравюра XVIII века. Эти сцены напоминают мне чудеса неуязвимости Мирин Дажо.

Находясь в состоянии транса, конвульсионеры "могли без какого-либо вреда выдерживать почти невообразимые физические пытки. Побои, истязания, удары тяжёлыми и острыми предметами, удушение — всё это не приводило ни к увечьям, ни даже к малейшим царапинам" (Источник).

«Дама с перевёрнутой диадемой».

"Археологи обнаружили в Беотии (Греция) гробницу молодой женщины 20–30 лет, получившей имя «Дама с перевёрнутой диадемой». Она жила во второй половине VII века до н. э. и была погребена с уникальным набором бронзовых украшений и роскошных предметов. На её голову, как символ её превосходства и положения, была торжественно водружена внушительная бронзовая диадема, увенчанная большой розеткой «в форме солнца» в центре лба. Изысканная диадема была выполнена в технике чеканки и украшена декором в виде пар геральдических львов, мужского и женского пола, которые символизируют царскую власть и авторитет par excellence. Однако диадема была надета на голову покойной в перевёрнутом виде: львы лежали на спине. В наше время перевёрнутая царская корона символизирует отречение или падение монарха и, в любом случае, знаменует собой утрату его власти и положения. 

По мнению археологов, этот жест мог отражать политические перемены эпохи — переход от наследственной царской власти к формирующейся аристократии. Перевёрнутые регалии могли символизировать утрату статуса или крушение прежних родовых прав. Богатый погребальный инвентарь — бронзовые фибулы, ожерелья, янтарные бусы, украшения из кости и слоновой кости — подчёркивают элитный статус женщины.

В том же комплексе обнаружена гробница четырёхлетней девочки с собственной бронзовой диадемой, что указывает на наследственный характер статуса семьи" (Источник 1. Источник 2).

*************************************

Монструозные богини ацтеков.

Андезитная скульптура ацтекской богини Коатликуэ высотой 8,3-фута (2,52 метра), созданная в 15 веке нашей эры, в настоящее время экспонируется в Национальном музее антропологии в Мексике.

Интересно, насколько эта чудовищная богиня, похожая на Вия из одноимённой повести Н. В. Гоголя, соотносится с патриархатом?

А. В. Калюта в статье "Женщина в духовной культуре астеков-мешика предколониального периода" говорит, что "Коатликуэ («она в юбке из змей») соединяла в своём образе очень характерные для древних народов представления о земле как одновременно всё порождающей и всё поглощающей стихии. Она прежде всего богиня смерти. Одна из сохранившихся статуй изображает её с черепом вместо головы и с согнутыми в локтях руками (от положения рук богини зависит, даёт она жизнь или забирает). В мифах она ежедневно проглатывает и вновь изрыгает солнце, луну и звёзды, рождённые ею от бога облаков Мишкоатля. Культ Коатликуэ приобрёл особую важность у астеков, так как она считалась матерью их племенного бога Уицилопочтли, молодого солнца".

"Богиня смерти" — это конструкт патриархального менталитета, поэтому, надо полагать, что её образ появился сравнительно недавно. 

Р. В. Кинжалов высказал предположение о том, что раньше на территории Мексики не было ни "богини смерти", ни других многочисленных богинь. По его мнению, все они произошли от единого персонажа — богини-матери, обладавшей множеством ипостасей, которая первоначально была центральной фигурой мифов осёдлого земледельческого населения долины Мехико. Позже под воздействием внешних влияний произошло дробление этого образа на целый ряд женских божеств, оттеснённых на второй план мужскими божествами небесных светил, которых принесли с собой кочевники-науа.

Я так не думаю. Мне кажется, представление о "единобожии" богини-матери могло появиться в жреческой среде, в связи с политическим объединением различных племён в единую империю. Типа, мы все — дети одной богини-матери и одного царя. «Ein Volk, ein Reich, ein Führer».  

"Индейцы науа являются крупнейшей аборигенной этнической общностью Месоамерики. Наиболее известны из них — ацтеки («астека» или «мешика», как они сами себя называли), населявшие острова и берега западной части озера Тескоко. К моменту Конкисты они превратились в наиболее могущественное племя долины Мехико, и их культурные традиции, вобравшие в себя опыт самых разных этнических групп долины, могут рассматриваться как своеобразная квинтэссенция аборигенной культуры долины Мехико", - пишет А. В. Калюта.

Если он имеет в виду культуру Веракрус, то социальная организация носителей данной культуры была, вне всякого сомнения, патриархальной, включая элитных наследственных правителей, которые осуществляли своё правление путём религиозно-политического террора, принявшего формы человеческих жертвоприношений. Надо сказать, что знать появилась ещё у ольмеков, судя по изысканным предметам роскоши. Хотя подавляющее большинство населения в те времена (с 1500 года до н. э. до 400 года до н. э.) проживало в эгалитарных деревенских общинах, занимаясь подсечно-огневым земледелием. Собственно, возвышение ольмеков можно увязать с эксплуатацией этих земледельцев. Очевидно, в Мексике исторический процесс проходил по тому же сценарию, что и на просторах Евразии: вначале появлялась чисто мужская "орда", которой не могла противостоять ни одна деревня земледельцев, а затем "ордынцы" подчиняли себе одну деревню за другой. Этим нехитрым делом продолжали заниматься ацтеки вплоть до вторжения в Мексику конкистадоров Фернандо Кортеса.

Столица ацтеков Теночтитлан была окружена озером Тескоко. Наглядный пример "иноприродности" государственной власти — властители жили словно в ином мире.

О ливийских амазонках.

H. А. Добронравин и Ю. В. Пригорицкая в статье "Повелительницы людей и духов в средневековой Африке" говорят, что "в античном мире амазонок считали жительницами одной из областей Малой Азии, предгорий Кавказа и Меотиды (Азовского моря), либо обитательницами Ливии.

При этом  нельзя исключать того, что на представления о «ливийских» амазонках каким-то образом повлияло реальное положение женщин в некоторых областях Сахары и Сахеля, например, у туарегов, возводивших своё происхождение к пришедшей с севера прародительнице Тин-Хинан.

Вплоть до XX в. в оазисе Гат (в современной Ливии) ежегодно устраивались «девичьи бои», во время которых девушки носили одежду воинов. Существует предположение о том, что в древности такие состязания были посвящены богине-воительнице Тиннит. Тиннит указывала путь караванам и сотворяла источники воды, что позволило карфагенянам отождествлять её с Астартой. По мнению М. Айюба, «имя Тиннис связывалось с именем египетской богини Нейт, которой поклонялись в городе Саис... Её звали там матерью Солнца и коровой, несшей Солнце меж своих рогов»; возможна также связь между Тиннис и Афиной".

св. корова в Египте

"Тайные" браки у спартанцев.

Р. В. Кинжалов в статье "К реконструкции древнегреческого свадебного обряда" говорит, что "наиболее ранней формой брачной церемонии следует считать так называемый тайный брак, засвидетельствованный у спартанцев. По сообщению Плутарха («Ликург», XV), «невест брали уводом, но не слишком юных, не достигших брачного возраста, а цветущих и созревших. Похищенную принимала так называемая подружка, коротко стригла ей волосы и, нарядив в мужской плащ, обув на ноги сандалии, укладывала одну на подстилке из листьев в тёмной комнате. Жених, не пьяный, не размякший, но трезвый и как всегда пообедавший за общим столом, входил, распускал ей пояс и, взявши на руки, переносил на ложе. Пробыв с нею недолгое время, он скромно удалялся, чтобы по обыкновению лечь спать вместе с прочими юношами. И впредь он поступал не иначе, проводя день и отдыхая среди сверстников, а к молодой жене наведываясь тайно, с опаскою, как бы кто-нибудь в доме его не увидел. Со своей стороны и женщина прилагала усилия к тому, чтобы они могли сходиться, улучив минуту, никем не замеченные. Так тянулось довольно долго: у иных уже дети рождались, а муж всё ещё не видел жены при дневном свете»."

Интересно, что и в обычном, более позднем браке перевозка невесты в дом жениха происходила в темноте: «Поздним вечером, взяв её (невесту) от родительского очага, везут её на колеснице к очагу жениха».

Тайные браки назывались «бесфакельными» — ададухетой гамой (схолиаст к «Алкестиде» Эврипида, 1001). В том смысле, что при обычном браке родители невесты, провожая её, зажигали факелы и несли их в процессии; родители жениха, встречая новобрачных, также держали в руках зажжённые факелы. Согласно Эврипиду (Финикиянки, 344 и сл.), зажечь свадебный факел полагалось матери жениха или матери невесты (Эврипид. Ифигения в Авлиде, 732-734).

Женихи и невесты города Киос.

В древнегреческом городе Киосе, по сообщению Плутарха (О доблести женской, 12), женихи ходили к родным невесты и прислуживали им вплоть до омовения ног.

"У деву­шек горо­да Киоса было в обы­чае встре­чать­ся меж­ду собой на обще­ст­вен­ных празд­не­ствах и про­во­дить вме­сте дни, а их жени­хи при­сут­ст­во­ва­ли при их играх и пляс­ках; а по вече­рам они ходи­ли в гости к каж­дой пооче­рёд­но и при­слу­жи­ва­ли её роди­те­лям и бра­тьям вплоть до омо­ве­ния ног" (Источник).

Это напоминает отработку за невесту — обычай, который был распространён у чукчей повсеместно вплоть до середины XX века (см.: Пережитки матриархата в семейно-брачных обычаях чукчей).

Такой обычай не был характерен для городов классической Эллады. Что же касается Киоса, то он был расположен на "отшибе", на берегу Мраморного моря. Плиний Старший сообщает, что Киос был милетской колонией. А в Милете были найдены фрагменты фресок минойского стиля и тексты линейного письма А. Согласно мифу, город основал герой Милет, переселившийся с Крита. Надо отметить, что и Милет, и Киос были процветающими городами в своё время, и там наверно проживали богатые невесты.

Греческие золотые серьги с дельфинами. ~ IV век до н.э.

Материнское табу на агрессивность.

Т. Б. Щепанская говорит, что "табу на агрессивность — необходимый элемент традиционного кодекса материнства". "Запрет на любые проявления агрессии — один из самых значимых во время беременности". "По бытующим и теперь среди женщин поверьям, ссоры, брань, сквернословие матери во время беременности могут стать причиною разного рода психических и физических нарушений у её ребенка: немоты, заикания, слабоумия, заячьей губы, волчьей пасти и проч. Среди запретов, которые должна была соблюдать беременная женщина, запрет бить и в особенности пинать ногами домашних животных (свиней, коров, кошек, собак, куриц), присутствовать при забое скота; опасным считалось даже случайно раскосить во время сенокоса мелкого зверька (зайца, мышь, лягушку или змею)".

Эти запреты соблюдались в русской деревне сравнительно недавно, ещё при жизни моей бабушки. Надо полагать, что в древности, эти табу были ещё строже. И не удивительно, что в крито-минойском искусстве было табуировано изображение сцен насилия или убийства. Это лишний раз подтверждает, что на Крите существовала цивилизация, построенная на женских принципах.

"Итак, за время беременности традиция целенаправленно формирует у женщины определённое мировосприятие, которое ассоциируется со статусом матери (бабы) и материнством вообще. Неагрессивность, бесконфликтность, спокойствие культивировались как необходимые качества матери и считалась условиями благополучия её детей: «Я сама такая спокойная, независтливая, говорит мне псковская крестьянка, вырастившая пятерых детей. — И дети мои не болели никогда!». Таким образом, подготовка к материнству включала в себя усвоение комплекса поведенческих норм, блокирующих любые проявления насилия и агрессии по отношению как к людям, так и к животным". 

"Действие этих норм не ограничивалось беременностью", - продолжает Т. Б. Щепанская. Раньше в деревнях предбрачные гуляния молодёжи обычно сопровождались драками парней. "Эти драки носили ритуализованный характер. Для мужской молодёжи это была форма посвящения. 

Матриархат на микроуровне.

Особенностью родильной обрядности у кетов было обязательное присутствие при родах всех девушек и женщин данного стойбища, что создавало естественные условия преемственности народного акушерского опыта. В условиях полукочевого образа жизни семьи этот опыт имел жизненно важное значение. 

Т. Б. Щепанская говорит, что у русских беременная тоже была центром притяжения для окружающих женщин — родни, соседок, имеющих опыт материнства. Все они считали своим долгом дать какой-нибудь совет, как правило, запретительного характера: чтобы не навредить ребёнку, не надо делать то-то и то-то, не надо ходить туда-то, не надо говорить так-то, не надо смотреть на то-то. Как правило, даже неверующие женщины вешают себе на шею православные крестики, окружают себя иконами, становятся суеверными, боятся "дурного глаза" и "испуга". И вот самое главное: «в присутствии беременной, — пишет С. М. Толстая, — запрещаются ссоры, крики и даже громкие разговоры, способные испугать её и повредить ребёнку».

Это просто поразительно! С одной стороны, кажется, что бабы несут какой-то вздор, когда они табуируют ситуации, которые могут стать причиной испуга, и вообще резкие движения (испугавшись чего-либо, нельзя хвататься руками за лицо и живот, - у ребёнка будут родимые пятна). Но, с другой стороны, они же, эти бабы, плетут вокруг беременной ту самую матриархальную "паутину", о которой я говорил прежде. Посудите сами: если в доме находится беременная женщина, все должны "ходить по одной доске", соблюдать тишину и покой, не допускать никаких резких движений, не кричать и тем более не материться, - ну разве это не матриархат?! Смотрите: вокруг беременной кружится много женщин (по крайней мере, в традиционных обществах, как, например, у тех же кетов или в старой русской деревне), а муж-то всё это время — один, к нему никто не приходит на подмогу. Получается, что беременности структурируют женскую половину общества, создают женские "междусобойчики", своеобразные "общества взаимопомощи". Мы знаем, что всякая структура, даже такая ситуативная, как сборище баб у беременной молодухи, обладает потенциальной силой и властью, потому что более структурированное вещество (например, лезвие ножа) режет неструктурированное, рыхлое вещество (например, хлеб), а ещё более структурированное вещество — алмаз — режет металл.

Собственно, здесь, вокруг беременной, мы можем наблюдать "матриархат в действии", матриархат на отдельно взятой территории (дома) и в определённое время (беременности), матриархат на микроуровне, в рамках нуклеарной семьи. Если женщинам удаётся установить свою "ведущую мелодию" в семье ("во благо матери и ребёнка"), то мужу остаётся лишь "подпевать" и "подыгрывать". 

Материнский Закон.

Т. Б. Щепанская в статье "Миф материнства и техники управления. Женские символы и техники власти в русской этнической традиции" говорит, что "пожалуй, главная сторона женского (точнее, материнского) лидерства связана с её ролью хранительницы нравственного закона (какова матка, таковы и детки, яблоко от яблони недалеко катится). В народной традиции мать предстаёт как источник и олицетворение Закона, нарушение которого ведёт к непоправимым последствиям". И, в качестве иллюстрации, Т. Б. Щепанская приводит слова из песни заключённых начала XX в.:

"Говорила сыну мать,

Не водись с ворами,

В Сибирь-каторгу сошлют,

Скуют кандалами!"

Закон этот неписаный, и я бы сравнил его с законом, по которому живут пчёлы в улье. Пчёлы неграмотные, читать не умеют, однако они живут по закону. Закон этот состоит в том, что все они трудятся, собирают нектар — насыщенный сахарами сок, который выделяют цветковые растения, — и приносят его в улей. Из улья они ничего не выносят. Семья — тот же улей. Если муж начинает выносить вещи из семейного "улья" и пропивать их, это ещё полбеды; но если к мужу присоединится жена, это уже полная катастрофа. Поэтому и считается, что не отец, а мать представляет собой последний "бастион" порядка в семье; уж если и этот "бастион" разрушается, тогда пиши "всё пропало". Кстати, не потому ли дети после развода оказываются вместе с матерью, а не с отцом, что современное общество всё ещё понимает интуитивно ощущает этот древний материнский Закон? 

Маковский. Не пущу! В крайних случаях бывает ещё так, что мать берёт ребёнка на руки и, становясь на колени, поднимает его как икону. 

«Когда это кончится?!» Михаил Иванович Лихачев. 1954 г. Дочка смотрит на пьяного отца как Ленин - на буржуазию; из неё получится хорошая жена и мать.

Да, и здесь надо ещё вспомнить такое выражение как "рубить правду-матку", то есть "стоять на стороне правды несмотря ни на что". Мне кажется, вовсе не случайно в народной традиции "правда" ассоциируется с "маткой". Очевидно, "правда-матка" — это всё тот же неписаный материнский Закон, который засел глубоко в подсознании и оттуда определяет всю жизнедеятельность человека. Наверно, если бы этот Закон руководил всеми людьми, то совершенно ненужными оказались бы тюрьмы, и судьи и полиция лишились бы своей работы. Даже Евангелие было бы не нужно, ибо, как сказал св. Иоанн Златоуст, оно "к стыду нашему написано" (Источник); оно должно было бы звучать в наших сердцах, но, поскольку наши сердца огрубели и стали бесчувственными, оно теперь записано на бумаге, чтобы мы могли прочитать о святости и устыдиться собственной греховности.

Японский минимализм.

Диана Кикнадзе в своей монографии "Тёмная сторона средневековой Японии. Оммёдзи, мстительные духи и жрицы любви" в разделе "Жизнь простолюдинок в хэйанскую эпоху" пишет о том, как заключался брак в японской деревне с 794 по 1185 год – будущий муж останавливался напротив понравившейся ему девушки и тыкал пальцем ей в грудь. Так он сообщал ей и окружающим о своём выборе.

Мне не верится, что такое возможно. Это выглядит не по-человечески. Невольно вспоминается сентенция Варрона: «Теперь я буду говорить, какими орудиями труда обрабатываются поля. Эти орудия бывают трёх видов: говорящие — рабы, мычащие — быки, немые — повозки, лопаты, плуги». Впечатление таково, будто одна японская лопата показывает своим черенком на другую лопату.

О легимизации власти через женщину в Месоамерике.

Р. В. Кинжалов в статье "Женщина и власть в Месоамерике"  говорит, что "в Паленке, на стене одной из комнат Большого дворца, имеется рельеф с изображением какой-то торжественной церемонии (так называемый Барельеф рабов).

"Палетка рабов" из Паленке. Прорисовка Л. Шиле.

В центре композиции на сидении в виде двух скорченных связанных фигур восседает правитель — немолодой мужчина.  Голова правителя повёрнута влево: он внимательно смотрит на другого участника церемонии. Этот персонаж — молодой человек — расположился на сидении в виде скорченного человека с маской чудовища на лице. Волосы юноши, перевязанные лентой, украшает помещённый надо лбом цветок водяной лилии. В руках его, протянутых к центральной фигуре, этот персонаж держит высокий головной убор в виде митры. Этот головной убор (аналог европейской короны) венчает пучок из длинных перьев кецаля. Справа, также на сидении в виде скорченного фантастического существа (получеловек-полуолень), сидит полная пожилая женщина [1] в длинном платье, украшенном по краям вышивкой. Волосы её ниспадают на плечи; в них также вплетён цветок водяной лилии, помещённый на лбу. В вытянутых перед собой руках она держит большой знак щита, обтянутого человеческой кожей. На этом знаке находится персонифицированная фигура жертвенного кремня.

Выражение лиц у всех трёх персонажей спокойное и торжественное. Над их головами расположена большая надпись из 39 иероглифических блоков. Содержание, к сожалению, толкуется различными исследователями по-разному. Общий смысл, однако, ясен: речь идёт о передаче власти от одного мужчины к другому, а женщина обеспечивает обрядовую сакральную часть — кровавое жертвоприношение венчаемого на царство. По наиболее вероятному толкованию, фигура слева изображает покойного отца, а центральная фигура — нового правителя, сына предыдущего и женщины-матери.

Этот сюжет передачи власти встречается ещё в нескольких рельефах Паленке, и на них обязательно присутствует женщина-мать или жена. Следовательно, роль женщины в политической жизни майяского общества (во всяком случае в верхних, знатных слоях) была, безусловно, очень значительной, если не определяющей.

Образ царицы Тамары в фольклоре.

Ю. Ю. Карпов в статье "Царица Тамара: реалии и образ в фольклоре" говорит, что "царицу Грузии Тамару знал и знает едва ли не весь Кавказ. С её именем связывают один из лучших периодов в жизни Грузии (годы правления: 1156-1184), когда страна обрела преобладающее политическое значение во всей Малой Азии, когда достигла новых высот литература и искусство, получили развитие нравственные основы общества". Равно и среди населения соседних с Грузией земель Тамара осталась в памяти в первую очередь просветительницей. «Как в Осетии, так и во всей горной полосе Чечни “эльгыцы” (святилища. — Ю. К.) построены, говорят ... во времена Тамары ... До Тамары чеченцы не знали ни Бога, ни “ццу” (божеств. — Ю. К.) и жили как животные в потёмках...» (Далгат В. Первобытная религия чеченцев // Терек, сб. 1893. Вып. 3. С. 91-92.).

Как видно, женщина, оказавшись на царском троне, не посрамила женский пол. Она проявила столь высокие человеческие качества, которые присущи далеко не каждому мужчине. Поэтому неудивительно, что эта женщина-правитель оказалась в неувядающем ореоле славы.

Грузины всячески превозносили добродетели и очарование Тамары. Одним из ярких выразителей общественного мнения был современник Тамары, автор знаменитой поэмы «Витязь в тигровой шкуре» Шота Руставели. Согласно преданию, именно слова Шота: «Льва щенки равны друг другу, / Будь то львёнок или львица», произнесённые в ответ на вопрос о способности женщины править государством «узаконили право женщин на престол». По оценке Н. Я. Марра, поэма «Витязь в тигровой шкуре» была написана «для забавы царицы Тамар», ей — «прекрасной даме», она и посвящалась. Основной идеей произведения Н. Я. Марр считал культ женщины, аналогичный тому, что наблюдался в христианской Европе. 

Наиболее величественные черты образ Тамары приобрёл среди грузин-горцев. Согласно свидетельству Д. 3. Бакрадзе, исследователя середины XlX в., Тамара была единственной из числа всех грузинских царей, кому нашлось место, причём почетное место, в народных сказаниях сванов. Тамара, якобы, особенно любила Сванетию и часто проводила в ней время, строила там церкви и снабжала их богатыми иконами. «Она знаменитейшая из жён после Божьей Матери... Царица Тамара бессмертна: местопребывание её —  подземелье в Ушкули (сельское общество в Верх. Сванетии — Ю. К.), под церковью Божьей Матери, где она сидит в кувшине, держа в руке свечу». <...> «Царица Тамара подобна Божией Матери. Голова её увенчана золотою диадемою; в ушах висят бриллиантовые серьги, на шее надето ожерелье из драгоценных камней зелёного и красного цветов. Вся она облачена в светоцосные ризы, сияет как Божия Матерь», - передаёт автор статьи слова народной песни, которая с незапамятных времён поётся во всей Сванетии.

Православный образ благоверной царицы Тамары. Источник картинки

О власти женщин в Сахаре.

"В доколониальный период женщины играли важную роль в политической истории Западной Судана и прилегающих к нему районов Сахары. Арабские средневековые источники свидетельствуют о том, что существовало два основных типа участия женщин в управлении раннегосударственными и безгосударственными (племенными) образованиями. С одной стороны, женщины, обычно жёны, дочери и особенно сёстры правителей или представительницы возрастных групп, играющих ту же роль по отношению к молодым мужчинам-воинам, могли активно участвовать в общественной жизни в качестве советников. В фольклоре этот тип представлен фигурой Зарин у хауса. Позднее ту же роль играла Нана Асмау в период становления империи Сокото при Усмане дан Фодио и Мухаммаду Белло, т. е. при её отце и брате правителях. С другой стороны, женщины могли и не ограничиваться ролью советников. Они и сами нередко действовали в качестве правительниц и военных вождей. В фольклоре примером такого участия женщин в управлении обществом может служить Амина, правительница Заззау в странах Хауса. Этот тип авторитета женщин, вызывавший у европейцев при первом знакомстве ощущение «матриархата», очень часто упоминается во внешних, почти исключительно арабских, средневековых источниках по истории народов Западного Судана и Сахары. К недостаткам такого рода описаний относятся обилие в них ближневосточных фольклорных мотивов. О власти женщин гораздо нагляднее свидетельствует сохранившаяся до наших дней западносуданская и сахарская эпиграфика. Так, например, среди немногих обнаруженных до сих пор арабских надписей на могилах вблизи городища древнего Гао (Каукау) есть и указывающие на захоронение «цариц». Женщины-советники хорошо известны не только по современному западноафриканскому и сахарскому фольклору. Благодаря свидетельству великого магрибского путешественника Ибн Баттуты, мы знаем о случае, когда женщина-советник вмешалась в управление древним Мали, фактически способствуя дворцовому перевороту. Когда же переворот не удался, «раскаявшаяся» советница вернулась к своим прежним обязанностям, поскольку правитель «простил» её".

Так пишут Н. А. Добронравин и Ю. В. Пригорицкая в статье "Авторитет и власть женщин в Западном Судане и Сахаре" и приводят несколько примеров участия женщин в управлении:

Институт женщин-соправительниц в империи Канем-Борну.

"На протяжении более тысячи лет — с VIII по XIX в. — в баесейне озера Чад развивался раннеполитической организм, получивший в историографической науке название Канем-Борну. Зародившийся к северу от озера как «царство Канем», а затем переросший в «империю Борну» к западу от берегов Чада, этот организм оказался сильнейшим потестарно-политическим фактором на огромной территории от Аира на севере до верховьев рек Шари и Логоне на юге. В сферу влияния Канем-Борну, этническим ядром которого был этнос канури, попали многочисленные народы: котоко, булала, хауса и многие другие'', - сообщает Д. Г. Бондарев в статье "Жена и мать? Роль женщины в истории Канем-Борну". 

The Kanem-Bornu Empire

"По мнению большинства исследователей, потестарная система Канема включала в себя два основных женских титула. Первый титул — магира (magira) давался матери правителя, второй титул гумсу (gumsu)— старшей жене наследстенного правителя маи. Эти две персоны, как принято считать, играли существенную, а иногда и решающую, роль в потестарной системе Канема".

Как видно на карте, империя Канем-Борну на востоке подходила вплотную к землям, на которых располагалось древнее царство Куш с царицами-кандакиями (от примерно 270–260 годы до н. э. до 306–314 годов н. э.). На западе империя соприкасалась с туарегами, у которых мать вождя могла накладывать вето на любое его решение, если оно ей не нравилось. К северу располагались территории гарамантов, у которых авторитет женщин был высок, а счёт родства вёлся по линии матери. Там же, на территории современного Туниса, на берегах озера Тритонис, проживали ливийские амазонки... Пожалуй, Северная Африка представляет не меньший интерес для исследования древних матриархальных обществ, чем Старая Европа.  

"Итак, властный институт Борну включал в себя систему женщин-соправительниц. По мнению большинства исследователей, она состояла из двух функциональных подсистем: институт матери правителя (магира) и институт жены правителя  (гумсу) [Palmer, Meek, Urvoy, Lebeuf, Kirk-Greene, Hodgkin]. В более поздний период борнуанской истории к этим титулам добавился третий (довона), выделивший в особую потестарную единицу старшую сестру правителя. Институт женщин-отправительниц неоднократно освещался в отечественных и зарубежных исследованиях [Куббель, 1960; Томановская, 1973; Evans-Pritchard, 1948; De Heiisch, 1958, 1962, 1972]. Р. Коен предпринял попытку проанализировать систему женского соправления на материалах этнополитической группы пабир, испытавшей сильное политическое влияние со стороны империи Борну [Cohen, 1977]".

О положении женщины у ацтеков.

На основе источников раннеколониального периода, А. В. Калюта даёт общий обзор положения женщины в системе отношений господства и подчинения в управленческой иерархии науа в XV — начале XVI в., как на высшем, так и на низшем её уровнях, в статье "Сиуатлатоани и сиуапилли: к вопросу о роли женщин в потестарной организации общества науа".

"В языке науатль есть термины сиуатлатоани и сиуапилли, первый из которых можно приблизительно перевести как «правительница», «владычица», а второй — как «знатная женщина», «госпожа».

Существование женщин, облечённых властью, источники относят главным образом к далёкому прошлому, которое для науа неотделимо от мифов. У аборигенов Америки сюжет о господстве женщин, сменившемся господством мужчин, распространён на большой территории вплоть до Огненной Земли.

У ацтеков сюжет о господстве женщин не носит столь выраженного характера, как например, в преданиях бразильских индейцев.

Иштлилшочитль, хронист начала XVII в., основываясь на пиктографических кодексах, называет несколько «цариц» в своём списке правителей тольтеков, полулегендарного народа искусных ремесленников и мудрецов. Женщины фигурируют и в «царском» списке Анналов из Куаутитлана. Следует отметить, что оба источника приурочивают появление «цариц» уже ко временам «деградации» тольтеков. 

Изредка в преданиях о миграциях племён женские персонажи, подобно мужским, выступают в качестве предков-предводителей, давших своё имя отдельной племенной группе. В частности, об этом свидетельствует «Кодекс Ботурини», на одной из первых страниц которого среди четырёх теомамас, предводителей и духовных лидеров ацтеков-мешика во время их скитаний, изображена женщина по имени Чимальман («Черепаховый щит»). О ней упоминает и Хроника Мешикайотль ацтекского хрониста конца XVI — начала XVII в. Эрнандо Альварадо Тесосомока.

О кифаристе на саркофаге из Агиа-Триады.

О. А. Пушкова и А. В. Цыб в статье "Богиня-владычица минойского Крита" [1] делятся интересным наблюдением:"На знаменитом саркофаге из Агиа-Триады есть изображения двух фигур в женских платьях, с женскими формами, но однако они выписаны коричневой краской, которая, в отличие от белой, обозначала мужчин. Одна из этих фигур держит в руках музыкальный инструмент, наподобие кифары.

Некое сходство с ней обнаруживается у человека на фреске из Пилоса, известной как «Орфей». Слегка эллинизированная одежда, но та же форма тела, тот же, но более чётко изображённый инструмент и коричневый цвет лица.

Создаётся впечатление, что эти две работы выполнены в одной манере. Но есть отличие, которое как ни странно, может только сблизить в смысловом смысле эти два изображения. Рядом с пилосским «Орфеем» распростёр крылья большой голубь. Из этого позволительно будет сделать вывод: и «Орфей», и фигуры на саркофаге представляют собой жрецов Богини, служивших ей своей музыкой и сознательно утративших своё мужество. Возможно, они считали это необходимым, чтобы уподобиться женственности Великой Богини, возможно, чтобы навсегда охранить свою невинность от соблазнов, а возможно потому, что были убеждены в изначальной андрогинности Высшего божества и стремились уподобиться ему".

Мы говорим "культура", подразумеваем — "матриархат".

"Там, где патриархат устанавливает власть оружия, матриархат устанавливает власть религии" (William Tompson, The Time Falling Bodies Take to Light, p. 149). "Матриархат устанавливает приоритет культуры, в отличие от политической власти, которая служит воплощением патриархата" (Ibid., p. 150).

Хорошо сказано. Я, в принципе, о том же говорю, когда использую образ паутины. Многочисленные табу, обычаи, традиции, ритуалы, как нити паутины, опутывают со всех сторон человека и не дают ему своевольничать. Конечно, всегда есть риск, что какой-нибудь "неадекватный" мужчина разрубит паутину женских установлений, как, например, Александр Македонский разрубил "гордиев узел", но, при благоприятном стечении обстоятельств, люди могут веками жить в русле Традиции, ничего не меняя. Кажется, именно таким образом люди жили на остров Крит; во всяком случае, там не было войн на протяжении 1500 лет, а может быть и больше... Если сравнить крито-минойскую цивилизацию с телегой, её колёса двигались в глубокой колее Традиции.    

3500-летняя минойская дорога, старейшая дорога в Европе

Глядя из настоящего времени, очень трудно представить себе матриархальное общество эпохи неолита, земледельческое общество, в котором ежедневная жизнь людей напоминала литургию [1].

Да и вообще, глядя на современных городских девушек и женщин, не верится, что они смогут взять в свои руки власть, даже если она будет валяться на дороге.

Женщины-литейщицы чуди белоглазой.

В истории финно-угорского населения был период (конец V-XII вв. н.э.), когда литейным делом занимались, в основном, женщины. Женщины изготавливали, в основном, различные украшения — «ажурные шумящие подвески» в домашних условиях на очаге. С X века стали появляться литейщики-мужчины, но ещё долгое время литейное производство оставалось в руках женщин. Захоронения женщин-литейщиц на марийских могильниках встречались вплоть до XIII века.

Между прочим, в Сети можно увидеть множество артефактов пермского звериного стиля. "Скорее всего, металлургами пермского звериного стиля были женщины: в пользу этой версии говорят находки литейных формочек в женских захоронениях" (Википедия).

Для пермского звериного стиля характерно изображение "богини"

и "человеколося".

О религии микенского периода.

"Как свидетельствуют многочисленные археологические данные, в микенскую эпоху культ Богини-Матери не претерпел каких-либо существенных изменений и по-прежнему оставался центральным в религиозной жизни общества. При этом мужское божество было представлено в подчинённом богине образе", - говорит Мария Сергеевна Бабешко в своей диссертации на соискание учёной степени кандидата философских наук.

На мой взгляд, скульптура под названием «Европа и бык» Криса Риккардо даёт наглядное представление о религии микенского периода.

«Европа и бык» Криса Риккардо

"Согласно анализу минойских и критских изображений, основного, самостоятельного, культового характера не удаётся приписать мужскому божеству ни в одном из микенских периодов. Окончательную победу мужское божество одержит только в классической Греции".

Лишь несколько из множества фигурок животных — главным образом быков — найденных в качестве вотивных подношений у алтаря Зевса в Олимпии. Фигурки  датируются IX–VIII веками до н. э.

Минойские куропатки.

"Своеобразная печать «феминизма» лежит на всей минойской культуре. Уже Ф. Шахермайер [1] обратил внимание на определённую «женственность» художественного вкуса пеласгов. Это выраженное пристрастие архитекторов, скульпторов и художников к миниатюрным формам, часто идущее в ущерб монументальности; обилие всевозможных мелких деталей; предпочтение плавным, льющимся линиям; любовь к ярким, иногда даже несколько пёстрым тонам; наконец, особое настроение праздничности, пронизывающее все наиболее известные произведения классического критского искусства. Волшебные фрески, изображающие разноцветных куропаток, фантастических грифонов и элегантных женщин, причудливые золотые миниатюры, тонкие ювелирные изделия и изящные статуэтки - всё это говорит о «женском духе» минойской культуры" (Бабешко М. С. Проблема зла и феномен ведовства в мифологии и философии античности и европейского средневековья. - СПб., 2008. С. 41). 

Куропатки минойские

Куропатки в скалах. Деталь фрески из так называемого Караван-сарая в Кноссе. XVI в. до н. э.

Минойские куропатки.

К истолкованию «Дамы с единорогом»

«Зрение» — одна из шести шпалер серии «Дама с единорогом».

 

Эта шпалера, изготовленная ок. 1490 года, удивительным образом соотносится с Элевсинскими мистериями. 

Проф. Андрей Зубов высказал предположение о том, что в Телестерионе в какой-то момент мисты переживали потрясающее видение. 

"Что они видели? Именно видели, а не слышали, не узнавали. Что они видели в этот момент в анактороне? Что могло их так потрясти?" - вопрошает проф. Зубов, и отвечает: 

"По всей видимости, и это моё предположение, каждый, так или иначе, в этом ребёнке, которого показывала Бримо-Персефона, являвшаяся в пламени огня - понимаете, Персефона могла быть жрицей, но она показывала ребёнка, и, каким-то образом каждый видел в этом ребёнке себя. Он узнавал себя, он понимал, что это он. Что он посвящённый, что он, как когда-то Демофонт, вынесен из огня, и он уже навсегда в вечности. И это откровение было столь поразительным и столь очевидным, что это нельзя было разыграть театрально, потому что были там сотни людей, и каждый видел себя, мужчины и женщины, старые и молодые. И это заставляло смолкнуть всех. Даже люди, обратившиеся впоследствии в христианство, всё равно оставались связанными обетом молчания" (Источник).

Я тут немного поправлю уважаемого профкссора. Очевидно, чудо было не в том, что мисты узнавали себя в ребёнке, которого показывала им Персефона. Чудо заключалось в том, что они видели себя преображёнными. Они, как в зеркале, видели своё отражение и узнавали себя, но при этом понимали, что отражение намного лучше оригинала. И вот на этом гобелене мы как раз видим застывшего в созерцинии единорога с блаженной улыбкой на лице. Наверно, так же улыбался бы уродливый горбун Квазимодо, если бы увидел своё отражение в зеркале в виде прекрасного мальчика Аттиса.

Матриархальные мотивы в сказках.

Женщина-Загадка оставила интересную  запись:

"Дело было вечером, делать было нечего. Сижу, никого не трогаю, читаю сыну сказку. Про Морозко. Отец вывез дочку в лес, на "замёрзнуть", потому, что новая жена приказала. Задумалась, стала вспоминать другие сказки. 

Золушка: мачеха всячески гнобит бедную сиротку, отец смотрит на это сквозь пальцы.

Белоснежка: То же самое.

Дикие лебеди: мачеха злыдня, отец вообще ни при делах. 

Гензель и Гретель...

В этих сказках везде присутствует матриархат и женское доминирование, причём очень даже уух какое доминирование. Иначе, если бы мужик был нормальным мужиком, - он бы что сделал? Грохнул кулаком по столу и рявкнул так, чтобы стёкла задрожали, и никто бы рОдную дитачку не обижал бы. А тут беспрекословно родных детей - на верную смерть, а мачехиных кукушат как родных холит и лелеет. 

Так я о чём? Я о том, что на земле раньше был вполне себе жизнеспособный матриархат, даже сказки об этом придумывали" (Источник).